Глава30: Багровый закат и остановившееся время

Вечер спустился на Неаполитанский залив неслышно, укрыв раскаленный за день город мягким, бархатным покрывалом. Воздух на террасе нашей виллы пах остывающей хвоей, морем и едва уловимым, горьковатым ароматом табака, который курил Василий Петрович.

Мы сидели рядом в глубоких плетеных креслах. Шарль уже спал, утомленный долгим купанием, а на вилле воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только на юге перед самым заходом солнца.

Небо над Везувием окрасилось в невероятные, пронзительные цвета: от нежно-персикового до густого, кроваво-багрового, словно предвещая те бури, что уже собирались над Европой.

Граф отставил бокал с вином на низкий столик и медленно накрыл мою ладонь своей большой, сухой и поразительно спокойной рукой.

— Знаете, Аннушка, — его глубокий голос звучал непривычно тихо и задумчиво, сливаясь с далеким шумом прибоя. — Я всю жизнь играл в шахматы с историей. Я свергал императоров, подписывал трактаты, двигал армии и скупал чужие секреты. Я думал, что знаю о людях и о мире всё. Я был старым, циничным механизмом, созданным лишь для служения государству. А потом появились вы.

Он чуть повернул голову, и в отблесках заката я увидела в его серых глазах такую бездонную, абсолютную нежность, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вы ворвались в мою жизнь, перевернули ее с ног на голову и подарили мне то, чего я никогда не заслуживал, — продолжил Василий Петрович, поглаживая мои пальцы. — Вы подарили мне настоящую жизнь. Без фальши. Без придворного яда.

— Мы спасали друг друга, Василий Петрович, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы. — Без вас я бы давно сгинула в этом сумасшедшем веке.

— Нет, моя милая, — он покачал головой и слабо улыбнулся. — Вы бы выжили. Вы — из стали и света. Вы самая верная, самая умная и самая чуткая женщина, которую только могла создать природа. Я смотрю на вас и поражаюсь вашей силе.

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на багровеющий горизонт.

— Этот закат... он красив, но он пахнет пожаром, Анна. Наш прекрасный, старый мир догорает. Я знаю, что впереди Европу ждет кровь. Много крови. Бонапарт не остановится, пока не пожрет всё вокруг, а монархи не успокоятся, пока не попытаются задушить его революцию. Это будет мясорубка, перемалывающая государства и судьбы.

Граф придвинулся ближе и обнял меня за плечи, притягивая к себе. Я положила голову ему на грудь, слушая ровный, размеренный стук его сердца.

— Я так боюсь этого будущего, — призналась я, закрывая глаза.

— Вам не нужно бояться, — твердо и успокаивающе произнес мой муж, целуя меня в макушку. — Я спокоен, Анна. Абсолютно спокоен, потому что знаю: вы справитесь. Вы убережете Шарля. Вы сохраните наши капиталы. У вас есть Жозеф, есть Архип, но главное — у вас есть ваш невероятный ум, который видит сквозь время. Моя миссия выполнена. Я спас принца, я обманул Куракина, но моя главная победа — это вы, Аннушка. Моя любовь. Моя единственная награда за долгую и грешную жизнь.

Я подняла голову, и наши губы встретились. Это был долгий, бесконечно нежный и какой-то прощальный поцелуй. Мы стояли обнявшись на краю террасы, глядя, как огромное красное солнце медленно, торжественно опускается в темнеющие воды залива, унося с собой еще один наш счастливый день.

Утро ворвалось в спальню ярким, беззастенчивым солнечным лучом и радостным щебетанием птиц в лимонном саду.

Я сладко потянулась на прохладных шелковых простынях. Воздух был свежим и легким. Я повернулась на бок, чтобы обнять мужа, но моя рука наткнулась на пустоту.

Василий Петрович лежал на спине. Глаза его были закрыты, а на губах застыла едва уловимая, умиротворенная полуулыбка, словно он видел какой-то очень хороший, светлый сон. Его седые волосы разметались по подушке.

— Василий Петрович? — сонно позвала я, приподнимаясь на локте. — Пора вставать. Шарль уже, наверное, свел Архипа с ума своими вопросами...

Он не ответил. Не дрогнули ресницы, не приподнялась широкая грудь.

Я замерла. Внутри меня словно оборвалась какая-то невидимая, туго натянутая струна.

Медленно, дрожащей рукой я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его плеча, затем скользнули к щеке.

Он был ледяным.

Этот страшный, окончательный холод смерти, который невозможно спутать ни с чем на свете.

— Нет... — выдохнула я, и этот звук показался мне чужим. — Нет, нет, нет... Василий!

Я бросилась к нему, схватила его за плечи, пытаясь растормошить, прижалась ухом к его груди, надеясь услышать хоть слабый, хоть самый тихий удар того сердца, которое еще вчера билось рядом с моим на террасе.

Тишина.

Мой внутренний кризис-менеджер, мой расчетливый аналитик из двадцать первого века — все они исчезли, стертые в порошок первобытным, всепоглощающим животным горем. Я была просто женщиной, у которой только что вырвали душу.

Он ушел. Мой старый гвардеец, мой гениальный дипломат, моя каменная стена. Ушел так же тихо и достойно, как жил — во сне, без мучений, без агонии, оставив мне на прощание вчерашний закат и слова абсолютной любви.

Я рухнула на его остывающую грудь и закричала. Это был крик, в котором растворились все мои знания истории, все мои планы и вся моя сила. Крик раненой птицы, потерявшей свое гнездо.

На мой крик в спальню ворвались перепуганная Настасья, а за ней Архип. Наш суровый смоленский великан остановился на пороге, побелел как полотно и медленно, тяжело опустился на колени прямо на мраморный пол, стянув с головы привычный парик.

Я не помню, как прошел этот день. Всё было как в густом, вязком тумане. Приезжали какие-то врачи, что-то говорили Жозефу о "внезапной остановке сердца", о "последствиях лондонской простуды", о "счастливой, безболезненной кончине".

Бьянка увела заплаканного Шарля на свою половину. Мальчик, уже слишком много раз терявший близких, тихо всхлипывал, понимая, что его высокий, строгий защитник с серебряной тростью больше никогда не войдет в библиотеку.

Вечером, когда все формальности были улажены и тело графа обрядили в его лучший, строгий сюртук, я осталась в спальне одна.

Я села в кресло у его кровати. Слезы больше не шли. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Я смотрела на его спокойное, величественное даже в смерти лицо.

Он был прав. Вчера на террасе он прощался со мной. Он передал мне свое наследие. Он оставил мне спасенного короля Франции, колоссальные капиталы и ответственность за всех этих людей, которые теперь зависели только от меня.

Гигантский дуб, укрывавший нас своей кроной, рухнул. Теперь мне предстояло стать им.

Я медленно поднялась, подошла к кровати и в последний раз поцеловала его ледяной, высокий лоб.

— Я справлюсь, мой граф, — прошептала я в звенящей тишине комнаты, и мой голос, сорванный от слез, вновь обрел стальную, воронцовскую твердость. — Я уберегу их всех. Я клянусь вам. Спите спокойно.