Глава27: Британские паруса и эскадра Нельсона

Весна тысяча семьсот девяносто седьмого года ворвалась в нашу жизнь не календарными числами, а пьянящим, соленым ветром Атлантики.

Тяжелый, неповоротливый, но невероятно надежный британский транспортный линейный корабль «Центавр» резал крутые волны, держа курс на Гибралтар и далее — в Средиземное море. Его трюмы были под завязку набиты бочонками с порохом, соленой говядиной, ромом и запасными парусами. Мы шли в составе конвоя, везущего жизненно важные припасы для средиземноморской эскадры контр-адмирала Горацио Нельсона.

Я стояла на шканцах, крепко держась за поручень, и подставляла лицо порывистому морскому ветру. Впервые за долгие месяцы я дышала полной грудью, не чувствуя на губах липкого, угольного привкуса лондонского смога.

Мой внутренний кризис-менеджер торжествовал: операция по дипломатической эвакуации прошла блестяще.

План Василия Петровича сработал, как идеальный часовой механизм. Получив депешу о резком ухудшении здоровья (что было чистой правдой), подкрепленную заключениями самых дорогих лондонских светил медицины, петербургский двор не смог отказать. Бриллиантовый князь Куракин, прочитав о «тяжелом бронхите и предсмертной слабости» графа Воронцова, должно быть, с мстительным удовольствием подписал приказ о предоставлении послу годичного отпуска для поправки здоровья в южном климате. Он был уверен, что отправляет старого врага доживать свои дни на задворки Европы.

— О чем задумались, душа моя? О происках нашего вице-канцлера?

Василий Петрович подошел ко мне неслышным шагом. На нем был удобный морской плащ, а лицо, еще недавно серое от лондонской сырости, уже начало приобретать здоровый, обветренный цвет.

— Я думаю о том, Василий Петрович, что Бриллиантовый князь был бы крайне разочарован, увидев «умирающего» посла сейчас, — я с улыбкой оглядела мужа. — Вы выглядите так, словно готовы взять на абордаж французский фрегат.

Граф Воронцов тихо, раскатисто рассмеялся, обнимая меня за плечи.

— Оставим абордажи доблестному адмиралу Нельсону, Аннушка. Наша война сейчас — это война за жизнь. И, кажется, мы в ней побеждаем. Посмотрите на нашего мальчика.

Я проследила за его взглядом.

На баке, среди свернутых канатов и суровых, загорелых британских матросов, носился Шарль. От бледного, кашляющего ребенка, который пугал меня в Мейфэре свистящим дыханием, не осталось и следа. Свежий морской воздух, пропитанный йодом и солью, сотворил настоящее чудо. Легкие мальчика очистились. Сейчас он, одетый в крошечную матросскую куртку, увлеченно пытался завязать сложный морской узел под одобрительное кряхтение старого боцмана. Рядом, как незыблемая смоленская скала, возвышался Архип, бдительно следящий, чтобы ребенка не смыло за борт случайной волной.

— Морской воздух лечит всё, — прошептала я, чувствуя, как сжимавшее мое сердце ледяное кольцо страха окончательно тает. — Он снова стал обычным, счастливым ребенком.

— Британский флот — превосходное лекарство от многих бед, — философски заметил Василий Петрович, глядя на высокие мачты. — Пока над нами развевается этот флаг, мы в абсолютной безопасности. Французский флот после Тулона не рискнет напасть на конвой снабжения самого Нельсона.

Мой внутренний историк встрепенулся при упоминании этого имени. Весна 1797 года. Нельсон только что блестяще проявил себя в битве при мысе Сент-Винсент и получил контр-адмирала. Он еще с двумя руками и правым глазом, но его слава уже гремит по всей Европе. Было что-то невероятно сюрреалистичное в том, что наша маленькая семья, хранящая главную тайну рухнувшей французской монархии, сейчас плывет под защитой пушек человека, который станет главным морским кошмаром Наполеона Бонапарта.

— Говорят, ситуация в Неаполе накаляется? — спросила я, переводя разговор на наше будущее.

Граф нахмурился, и его дипломатический ум мгновенно включился в работу.

— Бонапарт заставил Папу Римского подписать унизительный мир. Французы подошли к самым границам неаполитанских владений. Король Фердинанд и королева Каролина мечутся в панике. Британский флот — их единственная надежда.

— Значит, мы возвращаемся в пороховую бочку, — констатировала я, плотнее запахивая плащ.

— Мы возвращаемся домой, Анна, — мягко поправил меня муж, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, за которую я так его любила. — Там наша вилла и солнце. Куракин дал мне год отпуска, и я намерен провести этот год не как политик, а как частный человек. Пусть неаполитанский двор плетет интриги, пусть Бонапарт делит Италию. У нас с вами есть британские паспорта, переведенные в Лондон капиталы и статус неприкосновенности. Если Везувий европейской политики взорвется, мы просто сядем на английский корабль и вернемся на наш туманный остров.

Я прижалась к его плечу, глядя, как нос «Центавра» разрезает синие волны.

Где-то далеко впереди, за линией горизонта, нас ждала Италия. Я скучала по ее краскам, по вкусу лимонов, по нашей светлой вилле и по разговорам с Бьянкой, которые, должно быть, уже считали дни до нашего прибытия.

С палубы донесся звонкий, счастливый смех Шарля — мальчишка наконец-то сумел завязать морской узел, и боцман в шутку отдал ему честь.

Мы плыли навстречу солнцу. И пусть дипломатические бури и грохот наполеоновских пушек сотрясали континент, здесь, на палубе британского корабля, мы были просто семьей, возвращающейся домой.