глава 26: Лондонский туман и возвращение к солнцу

Сказочная зима с катанием на коньках по Темзе обернулась для нас коварной, промозглой английской весной. Как только лед растаял, Лондон накрыли знаменитые туманы — густые, тяжелые, пропитанные влагой и запахом горящего каменного угля. Этот смог пробирался сквозь оконные рамы нашего особняка в Мейфэре, оседая на мебели липкой сыростью и проникая в самые легкие.

Первым сдался Василий Петрович.

Мой старый гвардеец, переживший итальянскую лихорадку и парижские сквозняки, оказался бессилен перед лондонской сыростью. Он слег с жесточайшей простудой, которая быстро перешла в бронхит. Его глухой, лающий кашель сотрясал стены спальни.

Мой внутренний кризис-менеджер немедленно перевел дом на больничный режим. Я отменила все дипломатические приемы, выгнала из спальни английских докторов с их варварскими методами кровопускания и взялась за дело сама. В ход пошли старые, проверенные русские средства, которые мы предусмотрительно привезли с собой: горячий чай с малиной, банки, растирания барсучьим жиром и горчичники, которые Архип мастерски ставил на широкую спину графа.

Василий Петрович ворчал, называл себя «старой развалиной» и порывался встать к рабочему столу, но я была непреклонна.

— Вы лежите, Ваше Сиятельство, или я лично привяжу вас к кровати шалями, — угрожала я, поправляя ему подушки.

К началу апреля граф пошел на поправку. Лихорадка отступила, кашель смягчился. Я только-только начала спокойно выдыхать, когда беда пришла с другой стороны.

Заболел Шарль.

Сначала это было лишь легкое покашливание. Но с каждым днем в лондонском смоге оно усиливалось. В один из вечеров мальчик отказался от ужина. Его щеки, еще недавно румяные от мороза, пылали нездоровым румянцем, а кожа стала пугающе, полупрозрачно бледной.

Когда ночью я услышала из его детской хриплое, свистящее дыхание, мое сердце рухнуло в пропасть.

Я вызвала лучшего педиатра в Лондоне, доктора Мида. Старый, седой англичанин долго слушал грудную клетку ребенка через деревянную трубку, хмурил кустистые брови и качал головой.

— Легкие очень слабые, миледи, — вынес он вердикт, когда мы вышли в коридор. — В них скапливается влага. Мальчик хрупок. Я пропишу микстуры, но должен сказать вам честно: английский климат для таких детей губителен. Этот туман... он медленно высасывает из них жизнь. Ему нужен сухой, теплый воздух. Иначе мы рискуем получить чахотку.

Чахотка. Туберкулез.

Слово ударило меня наотмашь. Мой внутренний историк закричал от невыносимого ужаса. Старший брат Шарля, первый дофин Франции, умер от туберкулеза позвоночника. Сам Шарль — настоящий, исторический Луи-Шарль — должен был умереть от туберкулеза в сырой камере Тампля!

Генетика Бурбонов. Слабые легкие, помноженные на лондонскую сырость, делали то, чего не смогла сделать революционная гильотина. История, как безжалостная ищейка, настигала этого мальчика даже здесь, в безопасности британской столицы.

Я бросилась в кабинет мужа. Василий Петрович сидел в халате у растопленного камина, просматривая депеши.

Увидев мое белое как мел лицо, он мгновенно отложил бумаги.

— Анна? Что сказал лекарь?

— Мы уезжаем, Василий Петрович, — я подошла к нему, и мой голос дрожал от сдерживаемых слез и отчаяния. — Мы собираем сундуки. Немедленно.

Граф нахмурился, беря меня за холодные руки. — Куда уезжаем, душа моя? Я только что обустроил резидентуру...

— В Неаполь! — почти выкрикнула я, опускаясь перед ним на колени. — В Италию! К солнцу, к морю! Доктор сказал, что у Шарля слабые легкие. Лондонский туман убьет его, Василий Петрович! Он медленно убивает его прямо сейчас. Я не могу... я не позволю ему умереть от проклятой чахотки после всего, через что мы прошли, чтобы вырвать его из Парижа!

Слезы всё-таки брызнули из моих глаз. Я прижалась лицом к коленям мужа, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед лицом природы и болезни. Мы могли перехитрить Талейрана, мы могли обмануть Лафайета и Куракина, но мы не могли приказать лондонскому климату измениться.

Василий Петрович молчал. Его большая, теплая рука легла мне на голову, ласково поглаживая волосы.

Старый дипломат, который так долго и с таким трудом выстраивал нашу лондонскую крепость, обдумывал ситуацию. Он понимал, что я права. Для нас этот мальчик перестал быть просто политическим проектом или актом милосердия. Он стал нашим сыном. А ради сына граф Воронцов был готов разрушить любую резидентуру.

— Не плачьте, моя храбрая девочка, — наконец произнес он своим глубоким, успокаивающим голосом. В нем зазвучали те самые стальные нотки человека, который принял решение. — Никакой чахотки не будет.

Он заставил меня поднять голову и вытер слезы с моих щек большим пальцем.

— Я сам не в восторге от этого гнилого климата, — усмехнулся он. — И, признаться, я скучаю по неаполитанскому солнцу и разговорам с кардиналом Руффо.

— А как же ваша должность? Как же Император Павел и Куракин? — всхлипнув, спросила я. — Они же не отпустят вас обратно в Италию просто так.

— О, для этого у нас есть дипломатия, — хищно улыбнулся Василий Петрович. — Я отправлю депешу Бриллиантовому князю сегодня же. Я напишу, что английский климат спровоцировал обострение моей старой болезни, что я нахожусь при смерти и не могу исполнять обязанности посла в полной мере. Я приложу заключения лучших лондонских врачей — Жозеф щедро им заплатит. Я запрошу немедленный перевод обратно в Неаполь или длительный отпуск по состоянию здоровья.

Граф решительно поднялся с кресла, потянув меня за собой.

— Куракин будет счастлив убрать меня из важнейшего Лондона обратно в «итальянскую провинцию». Он воспримет это как мою слабость и свое торжество. Пусть тешится. А мы... мы вернемся на нашу виллу с бугенвиллиями.

Он поцеловал меня в лоб.

— Идите к мальчику, Анна. Скажите Архипу, чтобы начинал паковать вещи. Мы возвращаемся на юг. Лондонский туман нам больше не указ.