Глава 1. Иллюзия рая

Тысяча семьсот девяносто четвертый год ворвался на побережье Неаполитанского залива не пронзительными ветрами и снегопадами, как это было на севере Европы, а мягким, почти осязаемым теплом ранней весны. Зима здесь всегда казалась лишь легким недоразумением, короткой паузой между сезонами вечного цветения.

Я сидела на широкой каменной террасе нашей виллы, укрытой в тени вековых пиний и раскидистых лимонных деревьев, и смотрела на море. Тирренское море было невозможно синим — таким густым, пронзительным и безмятежным, что от этого цвета начинало щемить в груди. Солнечные блики танцевали на воде тысячами крошечных бриллиантов, а на горизонте, словно дремлющий страж, высился конус Везувия с едва заметной струйкой белого дыма над кратером.

Воздух был напоен густыми, дурманящими ароматами. Пахло нагретым туфом, морской солью, крепким кофе, который Настасья только что принесла на серебряном подносе, и горьковатой свежестью распускающихся цитрусовых. Это был рай. Настоящий, земной, осязаемый рай, щедро подаренный нам судьбой после месяцев животного страха и грязи обозных дорог.

Но я, женщина, носящая в себе проклятие чужой памяти и знания будущего, слишком хорошо понимала: этот рай был лишь иллюзией. Роскошной, залитой солнцем, убаюкивающей декорацией, за которой уже собиралась величайшая гроза в истории Европы.

— Мама! Смотри, что я нашел!

Звонкий, захлебывающийся от восторга детский голос вырвал меня из задумчивости. С аллеи, усыпанной белым гравием, ко мне бежал Шарль. Мой маленький, мой родной Шарль.

Ему шел десятый год. За те два года, что мы прожили в Неаполе, он невероятно вытянулся, окреп и загорел так, что его кожа приобрела благородный бронзовый оттенок, а светлые локоны выгорели на южном солнце почти до белизны. На нем была простая полотняная рубашка, рукава которой он нетерпеливо закатал по самые локти, и легкие светлые бриджи.

Он подбежал к моему креслу, тяжело дыша, и торжествующе раскрыл ладони. На его пальцах, трепыхаясь прозрачными крылышками, сидела огромная, изумрудно-зеленая цикада.

— Архип сказал, что они поют животами, представляешь? — его глаза, удивительного, глубокого синего цвета, расширились от искреннего детского удивления. — Я хочу посадить ее в стеклянную банку и посмотреть, как именно она это делает!

Я ласково улыбнулась, достала из кармана кружевной платок и стерла каплю пота с его переносицы.

— Только не держи ее там слишком долго, милый. Всякому живому существу нужна свобода. Рассмотри ее хорошенько и отпусти обратно на дерево.

Шарль серьезно кивнул. — Конечно, мама. Я только нарисую ее и сразу отпущу. Я обещаю.

Он сорвался с места и умчался в дом, громко зовя Жозефа, чтобы тот помог ему найти подходящую банку и чистый лист бумаги.

Я смотрела ему вслед, и моя улыбка медленно угасла, уступив место тяжелому, леденящему душу трепету. Каждый раз, когда я смотрела на этого беззаботного, счастливого, полного жизни мальчика с перепачканными землей коленками, я вспоминала о том, кем он был по праву рождения. Людовик Карл, герцог Нормандский, дофин Франции, а для тех, кто остался верен короне, — король Людовик XVII.

В моем, настоящем времени, в безжалостных учебниках истории, его судьба была описана сухими, страшными строками. Если бы мы не вырвали его из Тюильри в ту страшную августовскую ночь, если бы мы не подменили его чужим ребенком, сейчас он медленно, мучительно угасал бы в сырой, лишенной света одиночной камере башни Тампля. Я знала, что там, в жестокой исторической реальности, изможденный туберкулезом, покрытый чесоткой и забитый до полусмерти сапожником Симоном, этот мальчик терял рассудок от страха и боли.

Но здесь, в нашей украденной у судьбы реальности, он ловил изумрудных цикад, учил русский язык, смеялся над шутками Настасьи и называл меня мамой. Это был наш величайший триумф. Наш личный вызов безжалостному маховику времени. И ради того, чтобы этот мальчик продолжал бегать по залитым солнцем аллеям, я была готова на всё. Даже на жизнь в эпицентре европейского политического сумасшедшего дома, которым стал Неаполь.

Двери террасы бесшумно отворились, и на свет вышел Василий Петрович. Мой муж. Моя каменная стена.

Его вид резко контрастировал с расслабленной атмосферой нашего сада. На графе был парадный, темно-зеленый мундир посла Российской империи, богато расшитый золотым шитьем по воротнику и обшлагам. На груди тяжело поблескивала бриллиантами звезда ордена Святого Андрея Первозванного. Его седеющие волосы были безупречно уложены и напудрены по дворцовому этикету, а на боку висела изящная дипломатическая шпага.

Он только что вернулся с официальной аудиенции в Палаццо Реале — королевском дворце.

Василий Петрович подошел к плетеному столику, с явным облегчением отстегнул шпагу, положив ее рядом с кофейником, и тяжело опустился в кресло напротив меня. Он ослабил жесткий, врезающийся в горло воротник мундира и устало прикрыл глаза.

— Тяжелое утро, душа моя? — тихо спросила я, наливая ему чашку остывающего кофе.

— Невыносимое, Анна. Просто невыносимое, — глухо отозвался граф, принимая из моих рук тонкий фарфор. — Этот двор сведет меня с ума своими истериками. Иногда мне кажется, что я служу послом не в просвещенном европейском государстве, а в доме для умалишенных, где санитары давно сбежали, оставив ключи буйнопомешанным.

Я невесело усмехнулась. Жизнь семьи Воронцовых в Неаполе действительно была двойственной. На вилле царили покой, тишина и скрытое счастье. Жозеф и Анабель, не таясь, жили под нашей крышей, наслаждаясь своей запретной, но от того не менее пылкой любовью. Маленький Шарль рос. Бьянка, смирившись с неизбежным, сохраняла внешние приличия и с головой ушла в светскую жизнь, блистая на балах со своим маркизом.

Но за коваными воротами нашей виллы кипел настоящий котел политической паранойи.

— Королева Каролина снова в гневе? — догадалась я.

— Гнев — это слишком слабое слово. Она одержима, — Василий Петрович сделал глоток горького кофе и поморщился. — С тех пор как в Париже казнили Марию-Антуанетту, наша дорогая неаполитанская королева живет только одной мыслью — утопить Французскую республику в крови. Сегодня на приеме она кричала на английского посланника лорда Гамильтона так, словно он лично изобрел гильотину. Она требует от Британии больше кораблей, больше пушек, больше золота.

— А король?

Граф пренебрежительно махнул рукой, на которой блеснул тяжелый перстень с гербом. — А король Фердинанд, как всегда, был озабочен лишь тем, чтобы аудиенция закончилась до полудня. У него, видите ли, была запланирована охота на кабанов в Казерте, и государственные дела отвлекали его от своры гончих. Этот человек — абсолютный политический нуль. Королевством правит страх его жены.

Я поежилась, несмотря на полуденный зной. Неаполь действительно изменился. Казнь французских монархов превратила Марию Каролину в мстительную фурию. Она видела якобинских шпионов в каждой тени. По ее приказу тайная полиция работала круглосуточно. Достаточно было одного неосторожного слова, одной симпатии к идеям Просвещения или случайной фразы на французском языке, чтобы человек навсегда исчез в сырых подземельях замка Кастель-дель-Ово.

Интеллектуальная элита Неаполя, еще недавно обсуждавшая трактаты Руссо, теперь жалась по углам, боясь собственной тени. По городу бродили толпы лаццарони — агрессивных, фанатично преданных короне бедняков, готовых по малейшему подозрению растерзать любого иностранца.

И в центре этого параноидального кошмара находились мы. Официальные представители Российской империи.

— Мне поручено передать в Петербург очередную, отчаянную депешу с просьбой о вводе русских войск в Италию, — продолжил Василий Петрович, растирая виски. — Они панически боятся, что французская армия перейдет Альпы.

— И ты передашь?

— Конечно, передам. Это мой долг, — вздохнул он. — Но мы оба знаем, что императрица Екатерина не пошлет свои полки на другой конец Европы ради спасения неаполитанских нервов. У России свои интересы. Мы будем обещать поддержку, слать гневные ноты протеста в Париж, но воевать... воевать придется им самим. С помощью английского флота и пушек капитана Нельсона.

При упоминании этого имени я невольно улыбнулась. — Кстати, о Нельсоне. Эмма Гамильтон прислала мне утром записку. Она приглашает нас на званый ужин в четверг. Пишет, что Горацио возвращается из крейсерства, и лорд Гамильтон устраивает в его честь грандиозный прием с живыми картинами и фейерверком над заливом.

Граф саркастично приподнял бровь. — Поразительное семейство. Британский флотоводец открыто живет с женой британского посланника прямо в его собственном палаццо, а законный муж радостно заказывает в честь этого фейерверки. И весь неаполитанский двор делает вид, что так и должно быть.

— Это высший свет, милый, — я пожала плечами, любуясь игрой света на его бриллиантовой звезде. — Здесь прощают любые грехи, если они обставлены с должным изяществом и если у тебя есть эскадра линейных кораблей за спиной.

Мы замолчали. Ветер с моря чуть усилился, принеся с собой прохладу и резковатый запах гниющих водорослей. Иллюзия рая была такой хрупкой, такой тонкой, что казалось, дотронься до нее пальцем — и она лопнет, как мыльный пузырь.

Я смотрела на своего мужа, на его уставшее, но бесконечно благородное лицо, и думала о том, что ждет нас впереди. В истории, которую я знала, Наполеон Бонапарт уже готовился к своей блистательной Итальянской кампании. Скоро, очень скоро пушки заговорят не в далеком Париже, а здесь, у подножия Альп.

Но пока над Неаполем светило солнце. Пока Шарль смеялся в саду, гоняясь за бабочками. И я, графиня Анна Воронцова, гостья из будущего и хранительница величайшей тайны века, была намерена наслаждаться каждым днем этого украденного у вечности мира, прежде чем над нашими головами не разразится настоящая гроза.