Глава 15: Северная Италия в огне

Номер заказа 87179606, куплено на сайте

Королевский конвой Фердинанда Неаполитанского покинул нас у северных границ Папской области. Командир эскадрона, блестя белоснежным мундиром, отсалютовал Василию Петровичу палашом, развернул своих гвардейцев и с видимым облегчением ускакал обратно на безопасный юг.

Дальше наша одинокая карета покатилась на север в сопровождении лишь двух верховых слуг, которых граф нанял еще в Риме.

Чем дальше мы продвигались в сторону Ломбардии, тем разительнее менялся мир вокруг нас. Мягкие, пасторальные пейзажи Италии, словно сошедшие с полотен ренессансных мастеров, начали приобретать зловещие, уродливые черты.

Сначала это были лишь едва уловимые детали. Брошенная на обочине телега со сломанным колесом. Крестьяне, с угрюмым подозрением провожающие взглядом наш богатый экипаж. Закрытые ставни на окнах постоялых дворов.

А затем, когда мы пересекли невидимую, но осязаемую границу театра военных действий, война обрушилась на нас во всем своем чудовищном размахе.

Дороги, ведущие на юг, были забиты сплошным, стонущим людским потоком. Это были беженцы. Обезумевшие от страха семьи итальянских бюргеров и крестьян бежали от наступающей республиканской армии французов. Мужчины с почерневшими от пыли лицами тащили за собой перегруженные скарбом повозки. Женщины прижимали к груди плачущих детей. В их глазах читался первобытный ужас перед «безбожными якобинцами», которые, по слухам, грабили церкви и резали всех, кто носил шелковые камзолы.

Мы ехали им навстречу, словно лососи, плывущие против бурного течения. Наша карета двигалась медленно, кучеру то и дело приходилось осаживать лошадей, чтобы не задавить бредущих по обочинам людей.

Я сидела, прижавшись к стеклу, и не могла оторвать взгляд от этой картины. В моем двадцать первом веке Итальянская кампания Наполеона была лишь набором красивых стрелочек на контурных картах да восхищенными статьями о тактическом гении молодого корсиканца. Но здесь, в реальности тысяча семьсот девяносто седьмого года, эта гениальность пахла немытыми телами, лошадиным потом, конским навозом и свежей кровью.

— Не смотрите туда, Анна, — тихо произнес Василий Петрович, накрывая мою ладонь своей.

В отличие от меня, старый граф был абсолютно спокоен. Он сидел прямо, облаченный в простой, но добротный дорожный сюртук. Его лицо, осунувшееся после перенесенной болезни, сейчас напоминало маску высеченного из серого гранита полководца. Он видел Семилетнюю войну, он видел пугачевщину. Для него эти картины не были откровением, они были лишь издержками его профессии.

— Я должна смотреть, Василий Петрович, — хрипло ответила я, не отворачиваясь от окна. — Куракин послал нас сюда, чтобы мы оценили Бонапарта. Как мы можем его оценить, не видя того, что он оставляет за своей спиной?

В этот момент гул человеческой толпы перекрыл другой звук. Низкий, ритмичный, вибрирующий где-то в самой земле. Барабанный бой.

Толпа беженцев в панике шарахнулась к краям дороги, уступая место. Навстречу нам, в клубах густой белой пыли, двигалась регулярная армия.

Это были австрийцы.

Их знаменитые белые мундиры, которые так красиво смотрелись на парадах в Вене, сейчас были покрыты толстым слоем въевшейся грязи, пороховой гари и бурых, засохших пятен крови. Солдаты шли тяжело, волоча ноги в стоптанных башмаках. Многие опирались на ружья, как на клюки. Повозки, следовавшие за пехотой, были доверху набиты ранеными, чьи стоны сливались в один непрерывный, леденящий душу гул.

Это была армия, которая не просто отступала. Она была сломлена морально.

— Габсбурги проиграли эту кампанию, — констатировал Василий Петрович, с холодным профессионализмом оценивая состояние войск через стекло кареты. — Посмотрите на их офицеров, Анна. Они едут с опущенными головами. У них нет веры в победу. Бонапарт не просто разбил их батальоны, он уничтожил их дух.

К нашей карете, сверкающей лаком на фоне этого убожества, подъехал австрийский кавалерийский офицер. Его лошадь тяжело дышала, покрытая хлопьями мыльной пены. Лицо офицера было черным от пыли, сквозь которую пробивались дорожки пота.

— Halt! — крикнул он, поднимая руку в грязной перчатке. Наш кучер натянул вожжи.

Офицер приблизился к окну, заглядывая внутрь. Заметив мою богатую дорожную шляпку и спокойное, властное лицо Василия Петровича, он на секунду стушевался, но затем устало произнес по-французски с тяжелым немецким акцентом:

— Милостивый государь, вы едете не в ту сторону. Дорога на Милан закрыта. Французские разъезды уже перерезали тракт в десяти лье отсюда. Возвращайтесь на юг или сворачивайте к Венеции, пока вас не пустили в расход эти республиканские оборванцы!

Василий Петрович опустил стекло. От него повеяло таким арктическим, непробиваемым холодом, что измученный австриец невольно выпрямился в седле.

Граф неспешно достал из внутреннего кармана сюртука плотную бумагу с тяжелой красной печатью.

— Я — граф Воронцов, чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи, — чеканя каждое слово, произнес мой муж. — Я следую в Милан по личному поручению моего государя, Императора Павла Первого. Мы едем на встречу с генералом Бонапартом. Извольте приказать вашим людям очистить нам путь, лейтенант. И пожелайте нам счастливого пути.

Магия дипломатического статуса и упоминание русского императора сработали безотказно. Австриец сглотнул, бросил тоскливый взгляд на бумагу с двуглавым орлом и козырнул.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство. Да хранит вас Господь. Там, впереди... там настоящий ад.

Карета снова дернулась и поехала вперед, рассекая ряды отступающих австрийцев, словно корабль — мутные волны.

Ближе к вечеру людской поток иссяк. Мы въехали в «мертвую зону» — ничейную землю между отступающими имперцами и наступающими республиканцами.

Тишина, опустившаяся на дорогу, была страшнее любых криков. Вокруг лежали растерзанные, пустые деревни. В воздухе отчетливо запахло паленым деревом. Вдали, на горизонте, небо начало окрашиваться в тревожные багровые тона, и оттуда, словно раскаты отдаленного грома, всё чаще доносился тяжелый, методичный гул артиллерийских батарей.

— Вы боитесь, графиня? — спросил Василий Петрович, доставая из-под сиденья тяжелый кавалерийский пистолет и методично проверяя замок.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Перед моим мысленным взором стояло бледное, напряженное лицо Жозефа, увозящего в спасительную Богемию маленького Шарля и Анабель. Я знала, что они сейчас в безопасности, и это давало мне силы.

— Я боюсь только одного, Василий Петрович, — ответила я, открывая глаза и глядя на своего невероятного мужа. — Я боюсь, что Александр Куракин недооценил нашу выживаемость. Мы доберемся до этого корсиканца. И мы привезем в Петербург такой отчет, который Бриллиантовому князю придется читать стоя.

Граф усмехнулся, пряча заряженный пистолет за пазуху дорожного сюртука.

— Это настрой, достойный императрицы Екатерины, Аннушка. Спите. Завтра мы пересечем линию фронта.