Глава 14: Раскол семьи и прощание с югом

Наш неаполитанский рай, укрывавший нас долгие годы, рушился с оглушительной быстротой.

Едва решение ехать в ставку к Бонапарту было принято, вилла Воронцовых превратилась в растревоженный военный лагерь. Мирные философские вечера на террасе сменились жестким, холодным планированием. Мы оказались перед лицом самой страшной необходимости — необходимости разделить семью.

На следующий день после получения директивы Куракина, Василий Петрович собрал нас в своем кабинете. На столе, поверх дипломатических депеш, была развернута большая карта Европы.

— Слушайте меня внимательно, — голос графа был сухим и по-военному чеканным. — Мы с Анной отправляемся на север, в Милан. В самое пекло. И именно поэтому никто из вас с нами не поедет.

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела, как Жозеф и наш бессменный Архип, застыв у стола, впитывают каждое слово хозяина.

— Жозеф, — Василий Петрович посмотрел на своего секретаря. — На вас ложится главная миссия. Вы берете Анабель, нашего сына Шарля, а также Архипа с его семьей и верных русских слуг. Вы не поедете по суше — дороги на севере Италии сейчас забиты дезертирами и мародерами, а передовые разъезды французов могут перехватить любой экипаж.

Граф провел пальцем по синей глади Адриатического моря на карте.

— Вы зафрахтуете надежное судно и отплывете из Неаполя прямо в Триест. Австрийский порт сейчас — самое безопасное место для высадки. Оттуда, минуя охваченные войной области, вы направитесь в Богемию. В Карлсбаде вы займете наш дом и будете ждать нас с графиней.

— Ваше Сиятельство... — Жозеф побледнел. Для него, бывшего офицера гвардии, остаться в тылу, пока мы едем навстречу пушкам, было сродни дезертирству. — Позвольте мне сопровождать вас. Я умею держать саблю, я знаю французов... Вы с мадам Анной будете вдвоем в одной карете посреди вражеской армии!

— Именно потому, что вы знаете французов, вы остаетесь с мальчиком! — отрезал Василий Петрович, не терпящим возражений тоном. — Если Бонапарт или его ищейки догадаются, кто мы такие, если нас арестуют — Шарль не должен пострадать. Вы — его последний щит, Жозеф. Отвезете ребенка и женщин в Карлсбад. Это приказ.Архип во всем вам поможет.

Жозеф судорожно сглотнул, опустил глаза и коротко кивнул. Он понимал, что безопасность Шарля — это та самая ось, вокруг которой вращалась вся наша жизнь в изгнании.

Когда мужчины ушли распоряжаться о фрахте судна и упаковке сундуков, я отправилась на половину Бьянки.

Предстоял тяжелый разговор. За эти годы юная неаполитанская баронесса стала для меня не просто компаньонкой, а младшей сестрой. Но я знала, какое решение она примет, еще до того, как переступила порог ее будуара.

Бьянка сидела у окна, держа на руках маленькую дочь, в то время как подросший Паоло строил башню из деревянных кубиков на ковре. Увидев меня, она подняла полные слез, огромные карие глаза. Она уже всё знала. Слухи в нашем доме распространялись быстрее лесного пожара.

— Ты не поедешь с нами, Бьянка, — тихо сказала я, присаживаясь рядом с ней на кушетку и ласково поглаживая темные кудряшки малышки.

Она покачала головой, и слеза скатилась по ее щеке, упав на кружево сорочки.

— Я не могу, Анна, — прошептала она с надрывом. — Жозеф... он зовет меня в Богемию. Но я не могу. Дети слишком малы для такого долгого, опасного морского путешествия. И...

Она замялась, отводя взгляд. Я мягко накрыла ее руку своей.

— И твоя жизнь теперь здесь, Бьянка.

Она судорожно выдохнула, благодарная мне за то, что я не заставила ее произносить это вслух. Жозеф давно принадлежал Анабель, их брак с Бьянкой превратился в вежливую, дружескую формальность ради приличий. Здесь, в Неаполе, у Бьянки был ее маркиз Бомпорто, были ее корни, теплое солнце и положение в свете. Покинуть родную Италию ради холодной, заснеженной Богемии, следуя за мужем, который любит другую, было бы для нее невыносимой жертвой.

— Я остаюсь в Неаполе, — тверже произнесла Бьянка, вытирая слезы свободной рукой. — Маркиз обещал перевезти нас с детьми в свое загородное поместье, если в столице начнутся волнения. Анна... Мадонна свидетельница, я никогда не забуду того, что вы с графом для меня сделали. Вы спасли меня в Париже.

Мы обнялись — долго и крепко, понимая, что в этой безумной эпохе наше прощание может оказаться навсегда.

Сборы заняли три дня. В утро нашего отъезда вилла напоминала растревоженный муравейник. Два обоза стояли во дворе. Один, груженный тяжелыми сундуками, готовился спуститься в порт, где Жозефа, Архипа и Анабель уже ждал зафрахтованный австрийский бриг.

Другая карета — легкая, прочная, запряженная четверкой лучших лошадей — предназначалась для нас с Василием Петровичем.

Но главным сюрпризом этого утра стала не суета слуг.

Снаружи, за коваными воротами виллы, раздался звонкий цокот множества копыт и резкие, гортанные команды на итальянском. Я выглянула с террасы и замерла.

Вдоль подъездной аллеи, сверкая начищенными кирасами и плюмажами на шлемах, выстроился конный отряд. Сорок рослых, отборных неаполитанских гвардейцев на великолепных вороных жеребцах. Командир отряда, в ослепительно белом мундире, спешился и строевым шагом направился к Василию Петровичу, ожидавшему у крыльца.

— Ваше Сиятельство! — офицер взял под козырек. — По личному приказу Его Величества короля Фердинанда Четвертого! Честь имею-лейтенант Тоффини. Мой эскадрон имеет честь сопровождать карету российского посла вплоть до границ Папской области и обеспечить вашу полную безопасность до самого Рима!

Василий Петрович благосклонно кивнул, хотя в его глазах мелькнула острая ироничная искра. Позже, пока мы спускались по ступеням, он тихо шепнул мне на ухо:

— Король Фердинанд в панике, душа моя. Он до смерти боится Бонапарта и надеется, что если он окажет королевские почести посланнику Павла Первого, Россия этого не забудет. Этот конвой — не просто охрана. Это его отчаянная попытка купить благосклонность Петербурга.

Настало время прощания.

Я подошла к Шарлю. Мальчик стоял рядом с Архипом, одетый в теплый дорожный плащ, и смотрел на вооруженных гвардейцев с нескрываемым детским восхищением. Но когда я опустилась перед ним на колени, его губы задрожали.

—Мама — он обхватил меня за шею своими тонкими ручками, прижимаясь изо всех сил. От него пахло миндальным мылом и теплым молоком. — Вы ведь приедете к нам в Богемию?

— Обязательно, мой милый принц, — я с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, целуя его в макушку. Мое сердце разрывалось от боли. Я спасла его отсмерти, но теперь снова отдавала в руки судьбы. — Слушайся Жозефа и Архипа. И помни: мы скоро встретимся.

Я поднялась, смахнув непрошеную слезу, и крепко, по-мужски пожала руку Жозефу.

— Сберегите его, Жозеф. Он — наша главная ценность.

— Ценой собственной жизни, мадам, — твердо ответил секретарь. В его глазах стояла абсолютная преданность.

Архип подошел последним. Наш верный, огромный смоленский медведь, который увозил сейчас свою семью на чужом корабле. Он поклонился Василию Петровичу, а затем мне.

— Храни вас Господь, батюшка-граф. Храни вас Господь, матушка-графиня, — пробасил он, и его голос предательски дрогнул. — Возвращайтесь живыми и здоровыми.Я за всем присмотрю.

Я обняла Архипа и шепнула.-А я присмотрю за графом Василием.

— По коням! — скомандовал Василий Петрович, резко обрывая прощание, потому что долгие проводы в нашей ситуации грозили превратиться в пытку.

Он помог мне подняться в карету, сел рядом и захлопнул дверцу. Кучер щелкнул длинным бичом.

Сорок королевских гвардейцев обнажили палаши, взяв экипаж в идеальное кольцо охранения. Карета тяжело тронулась с места, колеса заскрипели по белому гравию.

Я прильнула к оконцу. Оставшиеся на вилле провожали нас взглядами. Бьянка махала платком, прижимая к себе маленького Паоло. Жозеф, Анабель и Архип стояли плотной группой, в центре которой виднелась светлая макушка Шарля.

Затем вилла скрылась за поворотом аллеи.

Конвой взял рысь, и стук копыт кавалерийских коней слился в единый, оглушительный ритм, напоминающий барабанную дробь. Мы мчались на север. Позади оставались годы теплого, относительного покоя, запах лимонных деревьев и иллюзия безопасности.

Василий Петрович откинулся на спинку сиденья и взял мою руку. Его пальцы были твердыми и уверенными.

— Вы боитесь, Анна? — тихо спросил он, глядя, как за окном мелькают залитые весенним солнцем пейзажи Кампании.

— Я боюсь за них, — честно ответила я, не отнимая руки. — А за нас... За нас я перестала бояться в тот день, когда мы решили обвести вокруг пальца вице-канцлера Куракина.

Граф улыбнулся своей фирменной, хищной улыбкой старого волка.

— Вот и отлично, графиня. Значит, мы едем в Милан не как жертвы. Мы едем туда как игроки. И пусть генерал Бонапарт готовится — русская дипломатия еще никогда не сдавалась без боя.