Глава 15: Гром над Лноди

Десятое мая тысяча саемьсот девяносто шестого года выдалось длушным и безоблачным. Но небо на северо-западе от нас бтыло затянуто плотной, грязной пеленой, которая не имела ничего общего с дождевыми тучами. Это был пороховой дым.

Гул артиллерийской канонады, который вчера казался лишь отдаленными раскатами грома, теперь бил по барабанным перепонкам с ритмичной, пугающей методичностью. Земля под колесами нашей кареты мелко, неприятно вибрировала.

Мы ехали по Ломбардии, приближаясь к реке Адда.

Внезапно наша карета резко затормозила, так что я едва не слетела с сиденья. Один из нанятых нами слуг, скакавший в авангарде, осадил коня у самого окна Василия Петровича.

— Ваше Сиятельство! Дальше дороги нет! — крикнул он, перекрывая гул орудий. Лицо итальянца было бледным от страха. — Там, впереди, городок Лоди. Французы сошлись с австрийцами у переправы! Если мы поедем дальше, нас разнесет ядрами!

Василий Петрович не стал спорить. Старый гвардеец мгновенно оценил ситуацию.

— Сворачивай экипаж в рощу, за тот холм! — скомандовал он. — Лошадей распрячь и укрыть. Мы переждем бой.

Когда карета была надежно спрятана в густых зарослях платанов, граф достал из потайного ящика под сиденьем длинный кожаный футляр. В нем покоилась превосходная английская подзорная труба.

— Вы останетесь здесь, Анна, — сказал он, заряжая пистолеты. — Я поднимусь на гребень холма. Мне нужно взглянуть на диспозицию. Куракин требовал отчета о Бонапарте, а лучшего способа оценить генерала, чем увидеть его армию в деле, просто не существует.

— Я иду с вами, Василий Петрович, — я решительно откинула капюшон плаща. Спорить со мной было бесполезно, и муж, тяжело вздохнув, лишь подал мне руку.

Мы поднялись на поросший высокой травой гребень холма и залегли за крупными валунами. Отсюда открывалась широкая, пугающая панорама долины реки Адда.

Прямо перед нами лежал городок Лоди. Река, быстрая и полноводная, разрезала долину надвое. Берега соединял длинный, узкий деревянный мост.

На противоположном, левом берегу, ощетинившись штыками, выстроилась австрийская армия генерала Больё. Это была классическая, идеальная картина войны восемнадцатого века, словно сошедшая со страниц военных учебников. Безупречно ровные линии белых мундиров. И самое страшное — прямо напротив моста, жерлами в нашу сторону, выстроилась мощная австрийская артиллерийская батарея. Десятки пушек были готовы смести с этого узкого деревянного настила всё живое.

На нашем берегу, у самого въезда на мост, кипела французская армия.

Василий Петрович раздвинул подзорную трубу и прильнул к окуляру. Я видела, как напряглись его скулы.

— Что там? — шепотом спросила я, щурясь от яркого солнца.

— Безумие, — глухо ответил граф. — Абсолютное, чистейшее безумие. Австрийцы заперли мост. По всем правилам военной науки форсировать такую переправу в лоб невозможно. Штурм обойдется в тысячи жизней, и австрийская картечь просто сметет наступающих. Бонапарту следует отступить и искать броды выше по течению.

Но французский командующий, очевидно, не читал старых учебников.

Мы увидели, как французские пушки — легкие, маневренные орудия — на галопе вылетели прямо к берегу и с ходу, почти в упор, открыли беглый огонь по австрийским позициям на том берегу. Это была не позиционная дуэль, это была попытка задавить врага плотностью и яростью огня.

А затем произошло то, от чего Василий Петрович судорожно выдохнул, опустив трубу.

Из-за городских стен Лоди, скрытые до поры до времени дымом, выскочили французские гренадеры и карабинеры. Они не строились в широкие, медлительные линии, как было принято. Они сбились в плотную, узкую и невероятно глубокую штурмовую колонну.

Над их головами взвились трехцветные знамена. Забили барабаны — тот самый ритм pas de charge, ускоренный шаг атаки, от которого стыла кровь в жилах.

И эта колонна, сверкая штыками, с ревом бросилась прямо на узкий деревянный мост. Прямо в пасть австрийским пушкам.

— Самоубийцы... — прошептал граф Воронцов. — Боже правый, он гонит их на убой!

Грянул залп австрийской артиллерии. Мост заволокло густым, непроницаемым дымом. До нас донеслись страшные, нечеловеческие крики. Когда ветер немного разогнал дым, я увидела, что деревянный настил усеян десятками тел в синих мундирах. Колонна дрогнула. Передние ряды остановились, инстинктивно пятясь назад перед лицом верной смерти.

— Вот и всё, — констатировал Василий Петрович, вновь прикладываясь к трубе. — Атака захлебнулась. Сейчас австрийцы дадут второй залп, и от этого авангарда не останется и следа.

Но в этот момент от группы французских командиров у въезда на мост отделилось несколько фигурок.

В окуляр было видно, как офицеры, сверкая золотым шитьем и плюмажами, выбежали прямо под пули, в самую голову дрогнувшей колонны. Среди них выделялся один — маленький, невероятно худой человек в простом мундире без излишних украшений.

Мое сердце пропустило удар. Я знала, кто это.

Наполеон Бонапарт лично бросился вперед, увлекая за собой своих генералов — Бертье, Массену, Ланна. Они не стали прятаться в тылу. Они встали впереди своих солдат, под прицелом австрийских пушек.

— Вперед! — донесся до нас тысячеголосый рев, перекрывший даже грохот орудий.

Воодушевленная личным примером своего главнокомандующего, французская колонна издала дикий, звериный рык и рванулась вперед. Они больше не обращали внимания на картечь. Они бежали по телам своих товарищей, они перепрыгивали через убитых, они превратились в единый, неудержимый таран из плоти, стали и ярости.

Второй австрийский залп выкосил еще десятки людей, но колонна уже пересекла середину моста.

Спустя мгновение синяя волна французов обрушилась на австрийские батареи. Началась страшная, беспощадная рукопашная схватка у пушек. Белые мундиры смешались с синими. Австрийцы, не ожидавшие такой дьявольской, фанатичной дерзости, дрогнули. Их линия прорвалась.

Французская кавалерия, нашедшая брод выше по течению, ударила в этот момент во фланг отступающему противнику, превращая отход австрийцев в паническое, беспорядочное бегство.

Битва при Лоди была выиграна. Мост был взят.

Василий Петрович медленно опустил подзорную трубу. Его руки, руки ветерана, видевшего самые страшные сражения екатерининской эпохи, едва заметно дрожали.

Он долго молчал, глядя на затянутую дымом долину, где сейчас победители добивали раненых врагов и захватывали пушки.

— Так не воюют, — хрипло произнес граф, словно обращаясь к самому себе. — По всем правилам стратегии, так воевать нельзя. Это нарушение всех законов войны.

— Но он победил, Василий Петрович, — тихо ответила я, глядя на тот самый мост, где сейчас рождалась легенда о «Маленьком капрале». — Законы войны изменились.

Граф повернулся ко мне. В его серых глазах читалось глубочайшее, тяжелое осознание того, что мир, который он знал, рухнул только что на его глазах, похороненный под сапогами этой новой, свирепой армии.

— Вы были правы, Анна, — сказал муж, пряча подзорную трубу обратно в футляр. — Куракин хочет отчета? Я напишу ему отчет. Я напишу Александру Борисовичу, что мы имеем дело не с армией и не с генералом. Мы имеем дело с демоном, который плюет на правила и превращает своих солдат в фанатиков. Бонапарт не просто воюет за территории. Он воюет, чтобы уничтожить саму душу армии противника.

Граф подал мне руку, помогая спуститься с холма обратно к карете.

— Идемте, графиня. Переправа свободна. Пора нам познакомиться с этим демоном лично.