Глава 11: Последний вздох эпохи

Ноябрь тысяча семьсот девяносто шестого года принес в Неаполь шторма. Теплое, ласковое Тирренское море, еще недавно казавшееся воплощением вечного покоя, теперь почернело и с глухим, яростным ревом обрушивало свинцовые волны на каменные набережные. Ветер срывал последние листья с лимонных деревьев в нашем саду, а небо затянуло плотной, непроницаемой пеленой серых туч.

Погода удивительно точно отражала то напряжение, которое сжимало город стальным обручем.

Вести с севера Италии приходили одна чернее другой. Молодой корсиканец, генерал Бонапарт, которого сэр Джон Актон еще весной называл «выскочкой», превратил австрийскую армию в пыль. Лоди, Кастильоне, Арколе — эти названия теперь произносились в неаполитанских салонах с суеверным шепотом, словно имена демонов. Французские штыки неумолимо приближались к границам Папской области, и королева Мария Каролина уже не просто билась в истерике, она готовилась к эвакуации.

Но главный удар, навсегда изменивший нашу жизнь, пришел не из охваченной огнем Италии. Он пришел из заснеженного Петербурга.Я знала этот день и ждала его.

В тот вечер мы сидели в малой гостиной. Камин жарко пылал, пытаясь разогнать промозглую сырость, проникающую сквозь щели высоких окон. Я читала Шарлю французскую сказку, а мальчик, устроившись на ковре рядом с огромным пушистым Персиком, увлеченно рисовал карандашами кавалерийский бой.

Дверь резко, без предупредительного стука распахнулась.

На пороге стоял Жозеф. Наш неизменно спокойный, выдержанный секретарь тяжело дышал, его волосы были растрепаны, а на плечах потемневшего от влаги дорожного плаща блестели капли дождя. Он только что вернулся из порта, куда прибыл русский фрегат.

В руках Жозеф сжимал плотный кожаный пакет. И этот пакет был перевязан крест-накрест черной шелковой лентой.

Я замерла. Книга выпала из моих рук на колени. Черная лента в дипломатической почте означала только одно. Государственный траур."Она умерла."

— Где граф? — хрипло спросил Жозеф, не переступая порога, словно боясь принести эту темную весть в теплую комнату.

— В кабинете, — одними губами ответила я, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое горло. — Я пойду с вами.

Оставив Шарля на попечение вбежавшей на шум Настасьи, я поспешила за секретарем.

Мы вошли в кабинет Василия Петровича. Граф сидел за столом, склонившись над шифровками. Услышав наши шаги, он поднял голову, собираясь сделать выговор за вторжение, но, увидев черную ленту в руках Жозефа, застыл.

В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как бьются капли дождя о стекло и как трещит догорающее полено в камине.

Василий Петрович медленно, словно глубокий старик, поднялся из-за стола. Он протянул дрожащую руку и взял пакет. Его пальцы, привыкшие ломать сургуч иностранных дворов, сейчас не слушались. Он надорвал плотную бумагу, достал письмо с императорским вензелем и впился глазами в текст.

Я смотрела на мужа и видела, как на моих глазах рушится целый мир. Его лицо, всегда сохранявшее выражение гордого аристократического достоинства, стремительно серело. Плечи сгорбились, а из груди вырвался глухой, надломленный звук, похожий на стон раненого зверя.

Письмо выскользнуло из его пальцев и упало на ковер.

— Василий Петрович... — я бросилась к нему, подхватывая под руку, так как он пошатнулся и едва не упал обратно в кресло.

Он опустился на сиденье, закрыл лицо обеими руками, и его широкие плечи беззвучно затряслись. Мой муж, старый екатерининский орел, железный дипломат и гвардеец, плакал.

Я опустилась перед ним на колени, обхватив его за талию, и прижалась щекой к его груди. Жозеф молча, склонив голову, поднял письмо с пола и положил его на край стола. Текст был коротким, написанным сухим языком канцлера Безбородко:

«Ее Императорское Величество Государыня Екатерина Алексеевна после апоплексического удара скончалась шестого ноября пополудни. На престол Всероссийский вступил Император Павел Первый».

— Она ушла, Анна, — прошептал Василий Петрович сквозь слезы, не отнимая рук от лица. — Эпоха закончилась. Великой Империи, которую мы строили, ради которой жили и убивали... ее больше нет.

Я гладила его по коленям, не находя слов утешения. Что я могла ему сказать? Как человек из будущего, я знала, что этот день неизбежен. Но для него Екатерина не была просто параграфом в учебнике истории. Она была солнцем его вселенной. Она была той, кто дал ему всё: титулы, власть, смысл жизни. С ее именем на устах он шел в бой, ее волю он исполнял в самых опасных дипломатических играх.

Смерть Екатерины Великой была не просто сменой монарха. Это был конец целого века — века Просвещения, фаворитов, блистательных побед и незыблемых правил.

Граф медленно отнял руки от лица. Его глаза были красными, а взгляд — совершенно опустошенным.

— Он уничтожит всё, — глухо произнес Василий Петрович, глядя в пустоту. — Павел ненавидел мать. Он ненавидел нас, ее людей. Он годами сидел в своей Гатчине, вынашивая планы мести. Завтра же полетят головы. Все, кто стоял у престола, будут отправлены в ссылку, в Сибирь, на эшафот. Он переоденет гвардию в прусские мундиры и заставит Россию маршировать по плацу.Он влезет в эту войну с Францией и пошлет умирать русских людей за Бурбонов....

Я слушала мужа, и мой собственный страх, спавший до этого момента, начал поднимать голову. Я знала правду о правлении Павла Первого. Знала о его безумных, импульсивных приказах, о запрете на французские шляпы, о маниакальной подозрительности.,о походах русской армии ради чужих целей.

Но самое страшное было в другом. Смерть Екатерины открывала двери тем, кого она держала в опале.

— Василий Петрович, — я осторожно коснулась его руки. — Если Павел пришел к власти... значит ли это, что он вернет ко двору старых врагов Государыни?

Граф посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло понимание того ужаса, который я только что осознала.

— Да, Анна, — жестко кивнул он, и его голос вновь обрел твердость, продиктованную инстинктом выживания. — Он амнистирует всех, кого она наказывала. Ради того, чтобы сделать наперекор покойной матери, он возвысит каждого изгнанника.

Он сжал кулаки.

— Князь Александр Куракин, — произнес он имя, от которого у меня по спине пробежал ледяной озноб.

Мой бывший жених,моя первая любовь. Человек, которого я отвергла в Париже.Екатерина сослала его в деревню за интриги, но Павел I обожал Куракина. Они вместе росли, вместе мечтали о власти.

— Куракин был ближайшим другом Павла, — подтвердил мои самые худшие опасения муж. — Могу поспорить на всё свое состояние: не пройдет и месяца, как твой бывший будет возвращен в Петербург, осыпан орденами и назначен на высший государственный пост. Возможно, он станет вице-канцлером. И тогда вся внешняя политика Империи окажется в его руках.

Я вскочила на ноги и отошла к окну. За стеклом бушевала неаполитанская буря, но внутри меня буря была куда страшнее. Золотая клетка Неаполя, в которой мы укрылись от французских гильотин, внезапно оказалась прозрачной,сотканой из тумана. Длинные, мстительные руки Петербурга уже тянулись к нам через всю Европу.

— И что нам делать? — спросила я, поворачиваясь к мужу. — Мы не можем вернуться в Россию. Это равносильно самоубийству. Для вас — потому что вы человек Екатерины. Для меня — потому что Куракин не упустит шанса отомстить. И для Шарля... если они узнают, кто этот мальчик на самом деле, нас выдадут Франции.

Василий Петрович поднялся. Слезы высохли, уступив место ледяному, стальному расчету загнанного в угол волка.

— Жозеф, — скомандовал граф, обращаясь к секретарю, который всё это время молча стоял у дверей. — Готовьте бумаги. Завтра утром я отправляю в Петербург официальное прошение.

— О чем, Ваше Сиятельство? — тихо спросил Жозеф.

— Об отставке, — отрезал Василий Петрович. — Я сошлюсь на старость, на подагру, на тоску по частной жизни. На что угодно. Мы попытаемся выйти из игры, пока новый Император не вспомнил о нас. Мы сложим дипломатические полномочия и станем просто частными лицами, живущими за границей на свои средства. Это наш шанс исчезнуть .

Я смотрела на своего мужа и понимала, какую колоссальную жертву он сейчас приносит. Ради меня и ради спасенного мальчика он, великий государственный муж, добровольно отказывался от всего, перечеркивая свою блистательную карьеру.

Но в глубине души, там, где тикал мой внутренний хронометр двадцать первого века, я знала, что Павел Первый — не тот человек, который отпускает своих подданных просто так. Отставка была лишь попыткой закрыть дверь перед надвигающимся ураганом. Последний вздох ушедшей эпохи уже растворился в воздухе, и теперь нам предстояло вдохнуть новый, отравленный воздух павловского времени.