* Ирина *

Мы шли по коридору, и я все больше убеждалась — это какая-то тюрьма. Холодные каменные стены, тусклый свет из редких окон, но хуже всего… хуже всего была сырость. Она пробирала до костей.

— Как видите, у нас все в рамках стандартов, — бодро вещал мой провожатый, шагая чуть впереди. — Большое строение, каменные стены. Да, крыша подтекает, но… можно сказать, это живительная влага. Природа внутри камня.

Я покосилась на него. У него была привычка улыбаться, когда он говорил, но улыбка не доходила до глаз.

— Не думаю, что сырость может быть живительной, — хмыкнула я.

— Ну, здешние пациенты редко выходят на улицу, сами понимаете… — он развел руками. — Поэтому для них это частичка внешнего мира.

— Такая «частичка» может вызвать воспаление легких, бронхит, кашель, насморк, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А постоянная сырость — это еще и проблемы с суставами.

— Что вы, госпожа! Наши пациенты — и ваш дядюшка в их числе — находятся под тщательным присмотром. Лекарь приезжает каждую неделю, насыщает их магией — и никакие болезни не страшны. Все в рамках стандартов.

— Насыщает магией… — повторила я.

Понять бы еще, о чем он говорит.

Мы повернули в боковой коридор, и здесь стало еще темнее. Я невольно поежилась.

— Я недавно проверял книгу доходов, — продолжал он, не оборачиваясь. — И с удивлением обнаружил, что вы не оплатили последние чеки. Признаться, я был весьма напуган. Вы ведь сами понимаете, какая судьба ждет тех, чьи счета не оплачены?

Мурашки побежали по спине.

— Поэтому я так рад, что вы приехали, — он обернулся и снова улыбнулся. — Теперь мы сможем продолжить лечение вашего дядюшки. Уверяю вас, все строго в рамках стандартов. Ни одной лишней капли, ни одной лишней копейки.

Внутри все сжалось. Какая судьба? У меня ведь с собой ни копейки… Что теперь будет с дядюшкой? И почему Катрин платила за такое дорогое лечение, когда он жил в этом ужасном месте?

Мой провожатый резко повернул, и я за ним. Мы оказались возле небольшого стола, за которым сидела женщина в сером платье. Ее волосы были гладко зачесаны, а лицо — безучастным, словно она давно разучилась чувствовать. Цвет лица — серый, уставший, хотя это и неудивительно, если долго находиться здесь.

— Господин Слан, я думала, вы уехали…

— К нам приехала гостья, — перебил он. — Желает навестить дядюшку в пятнадцатой палате. Ключи на месте?

— Всегда на месте, — сухо ответила она и достала из-под стола связку ржавых ключей. — Мне проводить?

— Не нужно, я сам провожу, — сказал Слан и взял ключи. — Пройдемте, госпожа Катрин.

Слан пошел дальше, а я последовала за ним. Женщина проводила меня странным взглядом, от которого стало не по себе.

Коридор казался бесконечным.

— Почему никто из пациентов не выходит? — спросила я. Здесь стояла такая тишина, что казалось, будто здесь только мы.

— У них строгий распорядок. Обед, сон, процедуры. Зачем им лишние движения?

— А свежий воздух? Солнце?

— Солнце — это ожоги, — отрезал он. — Ветер — это простуда. А у нас, как я уже говорил, все в рамках стандартов.

— Ваши стандарты звучат сомнительно для выздоровления тех, кто здесь лечится…

— Госпожа, тех, кто здесь… ммм… живет, уже не вылечить. Но мы делаем все, чтобы продлить их жизнь.

«Не вылечить». Последнее пристанище среди сырости, холода и отсутствия света. Мне было ужасно не по себе. Такая жизнь казалась хуже смерти.

Слан остановился возле одной из дверей. Принялся возиться с замком — ключи не желали подходить, он дергал их туда-сюда, что-то бормоча шепотом. А я смотрела на эту дверь и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Что-то давило на грудь, не давало дышать.

Наконец замок щелкнул. Он распахнул дверь и шагнул в сторону, пропуская меня.

— Прошу, госпожа. Ваш дядюшка здесь.

Я вошла.

В нос ударил затхлый, сладковатый запах. Пахло чем-то больным, старым, давно не проветриваемым. Я закашлялась, прижала рукав к лицу.

— Простите, госпожа, у них сейчас обеденный сон, — быстро заговорил Слан, проскальзывая мимо меня. — Распорядок, сами понимаете…

Он отдернул занавески, распахнул окно. В комнату хлынул свежий, сырой воздух, смешиваясь с затхлостью. Я вздохнула — и замерла.

Посреди комнаты, у самого окна, стояла инвалидная коляска.

В ней сидел человек.

Худой. Страшно худой — такой, что кожа обтягивала кости, и сквозь нее, казалось, можно было пересчитать кости. Борода висела паклями — длинными, нечесаными, свалявшимися. Волосы такими же космами падали на плечи. Щеки впали так глубоко, что лицо казалось черепом, обтянутым кожей.

Руки — тонкие, как ветки, — бессильно лежали на коленях. Одежда висела мешком, будто на вешалке.

Но не это заставило меня забыть, как дышать.

Глаза.

Они смотрели сквозь меня, они были пустыми, но… Это были его глаза! Никогда, никогда бы я не перепутала эти глаза.

Мир рухнул.

Я перестала слышать голос Слана, который что-то говорил про стандарты и распорядок. Перестала чувствовать сырость и холод. Все, что осталось, — эти глаза. Его глаза.

— Асмир, — выдохнула я.