* Ирина *

Я выдохнула. Медленно расслабила плечи, чтобы принять как можно более непугающий вид.

— Я не сделаю тебе ничего плохого, — сказала я тихо. Старалась, чтобы голос звучал мягко, ровно, без тени фальши. — Честно.

Она не ответила. Только смотрела.

Я огляделась, давая ей время привыкнуть к моему присутствию. Чердак был завален старыми вещами: сломанные стулья, сундуки с отбитыми углами, свернутые ковры. Везде — толстый слой пыли и грязи.

В углу, где сидела девочка, вместо кровати лежала какая-то старая, вытертая подушка, из которой местами лез пух. Вместо одеяла — рваный тулуп. На нем темнели пятна, и я не хотела даже думать, от чего они.

Тут же на полу стояло несколько грязных тарелок — видимо, дети приносили еду и не успевали унести посуду обратно. Черствая корка хлеба. Кружка с мутной водой.

Но кое-что выделялось из этого хаоса. Рядом с этим подобием постели очень аккуратно сложенным лежал платок. Тот самый, который я отдала Вики.

Мне стало физически больно смотреть на это. Ребенок. Маленький ребенок прятался здесь, в пыли и холоде, питался объедками, спал на голых досках, укрываясь рваньем. И никто не знал. Никто не помогал, кроме двоих детей, которые и сами-то вечно голодные.

— Боже… — выдохнула я едва слышно.

Мария дернулась, словно от удара. Как маленький зверек, загнанный в угол: вот-вот метнется прочь, но бежать некуда. Она сжалась, вжалась спиной в стену, и мне показалось — сейчас закричит.

— Я не причиню тебе вреда, — повторила я и медленно подняла руки, показывая, что в них ничего нет. — Слышишь? Никогда. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Она молчала. Только дрожала и смотрела. Я не могла понять: она настолько боится, что не в силах вымолвить ни слова? А может, причина глубже — и она совсем не может говорить?

— Ты голодна? — спросила я как можно мягче. — Я могу принести еды. Теплый суп, хлеб. Хочешь?

Тишина. Она даже не моргнула.

Я осторожно подалась вперед, чтобы сесть удобнее, — и девочка резко дернулась, ударившись спиной о стену. Из ее горла вырвался короткий, приглушенный звук — не то всхлип, не то рык. Она прижала ладони к лицу, закрываясь, словно ожидала удара.

— Тихо, тихо, — я замерла, вытянув руки в мирном жесте. — Я не трону тебя. Видишь? Я просто сижу. Я не двигаюсь.

— Рина! — снизу раздался испуганный голос Тита. — Что там? Она кричала?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Мария рванула.

Она метнулась мимо меня к люку — быстрая, как тень. Я схватила ее за руку, и она закричала. Пронзительно, отчаянно, как зверек, попавший в капкан. Вцепилась зубами мне в запястье. Она рвалась, царапалась свободной рукой, билась, как безумная.

— Все хорошо, — заговорила я, не отпуская ее. Боль обожгла руку, но я только крепче прижала девочку к себе, обхватила обеими руками, не обращая внимания на укусы, на царапины, на то, как она колотит меня кулачками. — Все хорошо, Мария. Все хорошо. Я не сделаю тебе больно. Не сделаю, слышишь? Никогда. Я обещаю. Обещаю тебе.

Она билась, выла, кусалась. Снизу что-то кричали дети, но я не могла разобрать слов. Я держала Марию и повторяла, повторяла, повторяла. Чувствовала, как слезы текут по щекам — ее, мои, уже не различить.

— Ты в безопасности. Ты в безопасности. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Слышишь? Никогда.

И вдруг из моих пальцев хлынул свет.

Я не звала его. Он вырвался сам — золотистый, теплый, живой. Поток искр облепил мое запястье, туда, где девочка вцепилась зубами, заструился по ее пальцам, по лицу. Мария замерла.

— Рина! Рина, что происходит? — кричал Тит. Я услышала, как он полез вверх по лестнице. — Рина, что…

Он замер, наполовину высунувшись из люка. Глаза расширились.

Я сидела на полу, прижимая к себе девочку, а из моих рук лился свет. Золотые искры мягко обволакивали Марию, таяли на ее грязных щеках, на спутанных волосах, на маленьких исцарапанных пальцах. И в этом свете она вдруг перестала дрожать.

Девочка медленно подняла голову. Наши лица оказались совсем близко. В ее глазах — огромных, полных слез — отразилось что-то… что-то непонятное.

— Не… — прохрипела она.

Голос был тихим, сорванным, почти беззвучным. Но я услышала.

— Не… — повторила я.

— Не Катрин, — договорила она.

А потом слезы хлынули из ее глаз. Она рухнула в меня, вцепилась в мою одежду, прижалась всем телом, зарыдала — громко, навзрыд, сотрясаясь всем маленьким тельцем. Я обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как бешено бьется ее сердце, как дрожат плечи.

— Тит, — позвала я тихо, кинув взгляд в его сторону. — Все хорошо. Слезай с лестницы, она старая, опасно.

Я поймала взгляд мальчика. Он ничего не сказал, но в глазах у него мелькнуло что-то тяжелое… Словно какой-то вопрос. Или, может, он просто так испугался за малышку?

Тит выглядел хмурым, но спорить не стал — молча спустился вниз.

— Тише, малышка, — прошептала я, поглаживая Марию по спине. — Все позади. Нам надо спуститься вниз, там тепло. Хорошо?

Девочка оторвалась от меня, подняла заплаканные глаза и… кивнула. Согласно. Доверчиво.

А у меня эхом в голове пульсировало: «Не Катрин».

Что-то изменилось. Она… она что-то поняла. Только вот — что и как?

Я запретила себе гадать. Сначала покормлю. Потом помою, осмотрю. А уж потом, когда девочка согреется и успокоится, можно будет попытаться задать вопросы.

Всему свое время. Главное, что теперь она в безопасности.