Тит врал.

 Он не мог выходить утром на кухню. Когда я вошла к ним, он сидел на кровати в спальных шортах, с заспанными глазами. Он явно пытался защитить… Марту. Больше ведь было некого. Я предлагала детям поздний ужин, но они отказались — значит, вряд ли они были так голодны, чтобы красться ночью за картошкой.

 А значит, Тит действительно защищал Марту. Хотя… если искать подозреваемых, то нельзя сбрасывать со счетов и самого Дарена.

— Снова… снова мифические крысы! — фыркнул Дарен, сжав губы в презрительной усмешке. — Которые бегают только по ночам и которых ни я, ни моя дорогая Катрин никогда в глаза не видели. — Он сделал паузу, переводя ядовитый взгляд с Марты на Тита. — А может быть… тот, кто ночью не спит, тот и ест?

Неожиданный поворот. Я тут же собралась заступиться за мальчика, но он опередил меня.

— Вы уже проверяли нас! И Марту проверяли! — выпалил Тит и даже слегка сжал кулаки, явно от гнева. — Вы запирали нас по ночам в комнатах! Но еда все равно пропадала! Значит, не мы! Кто тогда еще, кроме крыс?

Я невольно кинула удивленный взгляд на Тита. Так пропажа еды — не первый случай? И мало того — детей и служанку еще и запирали, словно преступников, чтобы исключить их из списка подозреваемых? Гнусность за гнусностью.

— Но возможно… — не унимался Дарен, его голос стал сладковато-ядовитым, — у кого-то есть запасные ключи…

— Дарен, — перебила я его, и мой тон заставил его замолчать и настороженно посмотреть на меня. — А может быть… это ты все съел?

Блондин дернулся, будто его хлестнули по щеке, и его рот бессмысленно открылся.

— Дорогая, как ты можешь такое подумать… — начал он, делая обиженное лицо. – Я бы ни за что! Я ночью сплю!

— У тебя может быть лунатизм, — продолжала я, глядя на него без тени улыбки. — Некоторые во сне ходят, говорят… и едят.

— Я все свои ночи проводил с тобой, — выдавил он, и в его голосе зазвучало уже настоящее оскорбление. — Все… за исключением всего пары ночей. Но те самые ночи, когда еда пропадала, мы с тобой спали. Вместе.

Вот как. Удобное алиби. И Дарен был в нем абсолютно уверен, поэтому перешел в наступление. Его лицо изменилось, обида сменилась театральной скорбью.

— Знаешь, Катрин, твои слова… твои постоянные нападки в мой адрес… они крайне огорчительны. Они ранят меня. Я начинаю думать, что тебе нужен лекарь. Я не узнаю свою любимую, дорогую, нежную Катрин…

Он говорил это с такой пафосной грустью, что меня чуть не стошнило. А затем он сделал театральный жест, потянувшись за спину. Я инстинктивно отшатнулась, ожидая чего угодно, но…

В его руках оказался скромный, но свежий букет роз. Алые бутоны казались кричаще ярким, нелепым пятном в этой убогой, пропахшей бедностью кухне.

— Для тебя. Твои любимые, — произнес он, протягивая их мне с видом мученика, приносящего последнюю жертву.

Я не взяла цветы. Мои руки остались прижатыми к бокам. В голове пронеслись цифры из домовой книги, образ бледной, кашляющей Вики, пустые полки в кладовой.

— У нас нет денег на лекарства для Вики, — сказала я, и мои слова прозвучали неблагодарно, почти грубо. Но иначе не могло прозвучать. Это был пир во время чумы. Безумие. — У нас скоро не останется еды. А ты… ты тратишь деньги на цветы?

Он замер, и на его лице на миг мелькнуло неподдельное удивление, будто он впервые задумался о такой простой связи. Но оно быстро сменилось новой маской — глубоко уязвленного романтика.

— Я продал свои серебряные запонки, чтобы порадовать тебя, — тихо, с непонятно откуда взявшимся достоинством сказал он. И вот здесь я действительно удивилась. Этот жлоб, скандаливший из-за картошки, продал что-то свое? — Но вижу, ты не рада.

Он отложил букет на кухонный стол. Делал он это с таким видом, словно подарил мне целое состояние. Затем он резко развернулся и пошел к выходу, демонстративно выпрямив спину.

Я стояла, пытаясь переварить этот вихрь лицемерия и манипуляций. И что это было? Он решил сыграть на моем чувстве вины? Решил сменить тактику и теперь прикидываться самым обиженным и несчастным? Лучше бы хлеба купил. Но с хлебом ведь не получится так пафосно строить из себя обиженного. Присутствие Дарена всегда вызывало какое-то ощутимое напряжение. Только когда его шаги затихли, воздух снова стал пригодным для дыхания.

Если Дарен говорил правду насчет их совместных ночей… то вором еды и правда могла быть только Марта. Это было логично. Если ей платили гроши, которых едва хватало на жизнь, голод мог заглушить страх. Да и если всех запирали, а Дарен спал с Катрин, то у служанки, отвечающей за порядок в доме, вполне могли быть дубликаты ключей.

— Госпожа… могу я… идти? — дрожащий голос нарушил тишину. Марта стояла, все еще съежившись, ее глаза были красными от слез. — У меня много работы. Я хотела помыть полы на первом этаже, если позволите… Или, может, у вас будут другие распоряжения?

Ее тихий голос, вызвал во мне острое сочувствие. Я взглянула на Тита — он смотрел на Марту не с детским любопытством, а с понимающей, взрослой жалостью. Значит, я была права. Он защищал ее. Бедная, затравленная женщина.

— Сделай, пожалуйста, еще одно, —сказала я. — Поставь эти цветы в вазу. Им нужна вода.

Просьба вырвалась почти против моей воли. Розы Дарена не вызывали у меня ничего, кроме раздражения, но… было жаль сами цветы. Они были ни в чем не виноваты.

— Хорошо, госпожа, — безжизненно ответила Марта и осторожно, взяла букет со стола, явно стремясь поскорее скрыться.

— Марта, — остановила я ее. — Ты только что плакала. Взять себя в руки сразу бывает трудно. Может, тебе стоит отдохнуть, прежде чем браться за работу?

Она замолчала, не поднимая глаз. Ее молчание было красноречивее любых слов. Открыться Катрин? Даже новой, странной Катрин? Ни за что. И я могла ее понять.

— Все в порядке, госпожа, — наконец сухо выдавила она. — Позвольте мне идти.

Она явно не хотела говорить. И я не могла ее винить. Лучшее, что я могла сделать сейчас — это дать ей уйти и выплакаться в одиночестве.

— Хорошо. Но я буду ждать тебя на завтрак, — сказала я как можно спокойнее.

Марта резко подняла на меня глаза — в них мелькнуло самое настоящее, неподдельное изумление, смешанное с паникой. Она хотела что-то сказать, но быстро снова опустила взгляд. Она лишь кивнула и, прижав розы к груди, почти выбежала из кухни.

Я кинула взгляд на детей. Вот мы и остались втроем. И хотя я не считала пропажу картошки чем-то важным для выяснения, все же обсудить это с детьми непременно стоило. Хотя бы отметить то, как Тит защищал Марту.