Смирнов открыл не сразу.

За дверью сначала звякнула цепочка. Потом что-то упало, Клава сказала, что табурет никто не просил ставить поперёк прохода, и только после этого показался Смирнов.

— Ты рано.

— Уже десять.

— В воскресенье это рано. Заходи, только дверь придержи. Нижняя петля опять живёт отдельно.

В комнате пахло горячим утюгом. Клава стояла у стола и разглаживала синюю юбку через мокрую марлю. Машинка была накрыта газетой. Новый ремень я пока не нашёл; старый солдатский пояс висел на спинке стула.

— Про ремень помню, — сказал я.

— Я тоже, — ответила Клава. — Поэтому и не спрашиваю.

Смирнов убрал со стола чашки и положил перед собой мои три выписанных номера. Я принёс только то, что помнил с базы: даты актов, переставленные цифры в накладной и подпись, которая появлялась после итоговой строки.

— Всё это сам видел? — спросил он.

— Две книги и одну карточку. Номера я выписал потом, по памяти.

— Когда книги открывал, Белов рядом был?

— Сначала был. Минут через десять его позвали во двор.

Смирнов провёл пальцем по первому номеру и подвинул лист ближе к окну.

— Здесь начинай не с товара. Сверь акт с копией: дату, сумму, подписи. Если копии нет, смотри в журнале, когда акт зарегистрировали. Бывает, старый акт берут второй раз, цифру исправляют, а подписи остаются прежние.

— Журнал у кого?

— Раньше был у Тамары Петровны. Где держат сейчас, не знаю.

Он сложил ладони на столе и ещё раз перечитал даты. Карандаш лежал рядом, но Смирнов пока его не брал.

— И ещё одно.

— К зелёным книгам один не лезь. Позови Белова и открывай при нём. Если что-нибудь найдётся, потом не придётся доказывать, что книга уже была такой до тебя.

— Он сам велел мне смотреть.

— Велел устно. Через месяц каждый будет помнить этот разговор по-своему.

Я достал десятку и положил возле сахарницы. Смирнов посмотрел сначала на купюру, потом на меня и подвинул её обратно.

— Не надо.

— Ты мне сейчас помогаешь. Возьми.

— Я рассказал, где год назад лежал журнал. Может, его уже перенесли, а может, там вообще ничего нет.

— Всё равно ты тратишь на меня воскресенье.

— Я дома сижу, Андрей. Клава гладит. Не превращай каждый разговор в расчёт.

Клава сняла утюг с марли и посмотрела на десятку, оставшуюся между нами.

— Паша, спокойно. Он деньги кладёт, когда не понимает, чем ещё отблагодарить.

— Я спокоен.

Смирнов подвинул купюру почти к моему локтю.

— Если снова найдут подпись человека, который не видел того, под чем расписался, мне от твоей десятки легче не станет. Ремень для машинки найдёшь — принесёшь. Этого достаточно.

Я убрал деньги во внутренний карман.

Только после этого Смирнов взял карандаш и повернул лист к себе.

— Теперь запиши порядок. У каждой исправленной строки должно быть основание: акт, накладная, складская копия. Если бумаги нет, не спорь и не называй фамилий. Сначала посмотри, кто сам начнёт объяснять эту строку.

Клава снова поставила утюг на марлю.

— И чай выпейте оба. Я его не для бухгалтерии грела.

После того воскресенья прошёл месяц. Первые две недели я почти не выходил с базы раньше Белова: закрывал квартал, сверял старые акты и ездил по складам. Потом снова пошли джинсы — уже на обычных условиях, — кассеты и Ленина мелочь. За октябрь я провернул ещё три коротких круга. С первого Аркадий удержал Генину десятину и передал через Ваську; до моей кассы эти деньги не дошли. Один раз я завис с товаром на неделю и начал отпрашиваться всё чаще.

Сентябрьские пятьдесят и октябрьские сто пятьдесят я получил, но свободной касса не стала. Двести оставались у Коли; ещё пятьсот лежали в двух незакрытых партиях и товаре, который должен был разойтись к декабрю. Койка, столовая, трамваи, папиросы и редкие вечера съели остальное. К четвергу, первому ноября, в кармане снова было триста семьдесят семь рублей сорок семь копеек — зато за спиной уже был настоящий октябрь, а не одна удачная продажа.

Первого ноября до базы я дошёл без четверти восемь. У ворот уже стоял крытый ЗИЛ. Водитель держал накладную у ветрового стекла и ругался с вахтёром: тот записал номер машины не в ту строку и не хотел переписывать страницу.

Во дворе Витя Белов бегал между рампой и конторой в расстёгнутом халате. Сашка толкал тележку с двумя ящиками настольных ламп. Один ящик съехал набок, доска упиралась ему в плечо.

— Громов! — крикнул Витя. — Иди сюда. Только ничего пока не считай, у нас и без тебя уже насчитали.

На рампе стояло тридцать восемь ящиков. В накладной — сорок. Водитель показывал путевой лист, где было сорок, и требовал подпись за сорок, потому что столько принял на отправке.

— Я кузов пустой вам покажу, — говорил он. — Там даже верёвки не осталось. Что загрузили, всё выгрузил.

— Мы тоже не съели, — ответил Витя. — Сорок не вижу.

— Тогда глаза добавьте к штату.

Витя услышал только слово «штат» и повернулся ко мне.

— Вот новый учётчик. Сейчас он вам добавит.

— Я не добавляю ящики.

— Тогда найдите два старых.

Тамара Петровна вышла из конторы с приходным журналом под мышкой. На верхней странице уже стояло «38», но подписи не было.

— Машина пришла с пломбой? — спросила она.

— При вас сняли, — сказал водитель.

— Кто пересчитывал у кузова?

— Сашка и Фёдор.

Фёдор был на втором складе. Сашка покраснел и стал объяснять, что первые два ящика сняли не здесь: тележка уехала к клубу, потому что заведующая просила лампы для сцены.

— Какие лампы? — спросил Витя.

— Настольные. В коробках же лампы.

— На сцене зачем настольные?

— Я не спрашивал. Сказали — две в клуб.

Витя закрыл глаза. Ненадолго. Открыл и посмотрел на ворота, будто мог увидеть через кирпичный забор клуб, тележку и человека, который всё это придумал.

— Кто сказал?

— Девушка. Чёрная кофта, волосы собраны. Из комсомола.

Тамара Петровна перелистнула накладную.

— Отпуск в клуб не оформлен.

— Так они ещё не отпущены, — сказал Сашка. — Они на тележке.

— Где тележка?

Сашка показал на дальний проход. Тележки там не было. Водитель снял кепку, вытер лоб подкладкой и надел обратно.

— Я в девять должен быть на Электрозаводской. Или подписывайте, или ставьте простой.

Витя взял у него путевой лист, прочитал не ту строку, вернул, снова взял.

— Громов, иди в клуб. Сашку с собой. Найдёшь две коробки — принесёшь.

Сашка бросил взгляд на Тамару Петровну. Она закрыла журнал ладонью.

— Без ящиков приход не поставлю.

Клуб находился в длинном одноэтажном здании за столовой. Дверь была открыта. В коридоре лежали свёрнутый задник, две деревянные рамы и жестяная звезда с отломанным лучом.

Тележку нашли у сцены. На ней стояли оба ящика, целые. Возле них девушка в чёрной кофте спорила с электриком. Узкие тёмные глаза, волосы стянуты на затылке, в руке лист с фамилиями.

— Я просила два прожектора, — говорила она. — Не настольные лампы. Где я их поставлю?

— Что дали, то привёз, — ответил электрик. — На коробке «лампы» написано.

— На коробке ещё номер склада написан. Это вас не остановило?

Она увидела Сашку.

— Вот. Объясните ему, что прожектор и настольная лампа — не родственники.

— Юлия Сергеевна, — начал Сашка, — нас сейчас Виктор Семёныч обоих…

— Почему обоих? Ты лампы забирай. Я его задержу.

Она показала листом на электрика. Тот уже отходил к двери.

— Не задержите. У меня кабель на четвёртом складе.

Сашка схватился за ручку тележки. Я проверил номера на ящиках: последние два из накладной.

— Кто распорядился снять их с машины?

Юля повернулась ко мне. Сначала посмотрела на лицо, потом на пропуск, пристёгнутый к карману.

— Вы Громов?

— Да. Учётчик.

Юля проверила фамилию на пропуске.

— Вас Витя с утра ищет. Я думала, вы на складе.

— Только что пришёл.

Юля перевела взгляд с ящиков на часы над дверью.

— Сейчас говорят, что вы задерживаете машину. Я просила прожекторы у завхоза. Завхоз сказал Сашке забрать две коробки с лампами. Сашка забрал. До меня они доехали уже настольными. Вот вся цепочка. Забирайте, пока Виктор Семёнович не оформил художественную самодеятельность как недостачу.

Сашка покатил тележку обратно. Юля догнала электрика у двери и уже на пороге обернулась.

— После обеда зайдите в профком.

— По какому вопросу?

— На вас лежит бумага. Я ещё не успела открыть.

Она уже шла следом за электриком.

— Вы сегодня в профкоме?

— До вечера.

Юля прижала лист к груди и побежала за электриком.

На базе водитель получил подпись в восемь тридцать семь. Тамара Петровна вписала сорок ящиков, отдельно указала, что два были возвращены с территории клуба. Витя заставил Сашку расписаться рядом.

— За что? — спросил тот.

— За путешествие ламп.

— Я их не сам повёз.

— Вот и напишешь: «по указанию завхоза». Фамилию знаешь?

Сашка не знал.

Витя потёр лицо ладонью.

— Тогда сначала узнаешь. Потом подпишешь. Громов, карточки на столе. И зайди после обеда к директору. Сорокин утром звонил.

— Что ему нужно?

— Характеристика. Что ещё ему от тебя может быть нужно? Сказал, ждёт шестнадцатого ноября. А у нас директор тебя не знает.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что ты два ящика нашёл там, куда их сам не отправлял. Про моральный облик из этого мало выходит.

Когда я вернулся к карточкам, вахтёр позвонил из проходной: для меня оставили записку. На клочке железнодорожного расписания рукой Коли было написано: «Сегодня в шесть. Буфет у третьего зала».

До шести было девять часов.

После обеда Витя сам отвёл меня к директору. Перед дверью остановился, застегнул халат на две средние пуговицы и, прежде чем взяться за ручку, оглядел меня так, будто проверял, не принёс ли я с собой ещё одну накладную.

— Ты там не торгуйся.

— Я и не собирался.

— У тебя лицо всегда заранее договаривается. Сегодня просто отвечай, когда спросят.

Директор базы Василий Петрович сидел за большим столом, на котором не осталось свободного места. Слева громоздились папки, справа остывали две чашки, между ними лежала раскрытая ведомость. Он дописывал резолюцию и не поднял головы, когда Витя положил мою справку на свободный угол.

— Василий Петрович, по Громову характеристика нужна. Сорокин шестнадцатого ждёт.

Директор закончил строку, закрыл ручку колпачком и только тогда посмотрел на бумагу.

— Громов у нас где?

— Вот он.

Василий Петрович перевёл взгляд на меня.

— А вы кто?

— Громов Андрей Викторович. Учётчик у Виктора Семёновича.

— Очень приятно, Андрей Викторович. Что именно вы у меня учитываете?

— Приход, карточки, старые акты.

— Давно?

— С девятнадцатого сентября.

Он снял очки; на переносице остались две красные точки. Потом ещё раз посмотрел на меня, уже внимательнее, но узнавания от этого не прибавилось.

— Вот когда я начну встречать вас во дворе и здороваться: «Доброе утро, Андрей Викторович», не спрашивая у Белова, кого он опять привёл, тогда приходите. Напишу хоть в космонавты, хоть в КПСС. А сегодня у меня на вас есть должность, дата приёма и Белов, который говорит, что вы работаете. Из этого характеристика не получается.

Витя подтянул к себе справку.

— По работе я напишу. Он старые акты поднял, сегодня две лампы со сцены вернул, которые у нас в недостачу чуть не ушли.

— Вот и пишите то, за что можете ответить. Профком пусть добавит своё, если у них с Громовым уже было какое-нибудь дело. Я подпишу бумагу, где каждый написал то, что видел, а незнакомого человека от себя придумывать не стану.

В дверь постучали один раз и сразу вошли. Юля держала под мышкой свёрнутую ткань, в другой руке — лист с фамилиями; на щеке темнела полоса пыли, которую она, похоже, не заметила.

— Василий Петрович, у нас восьмого ноября районный смотр. Корнеев сломал ногу, заявку уже приняли, номер стоит в программе, а без партнёра его придётся снимать. Мне нужен мужчина примерно его роста, которого можно сегодня поставить на репетицию и не искать заново завтра.

Директор надел очки и кивнул в мою сторону.

— Юлия Сергеевна, вы Громова знаете?

— С сегодняшнего утра. Он забрал из клуба две настольные лампы, которые нам привезли вместо прожекторов.

— Уже больше моего. Вам мужчина для номера ещё нужен?

Юля повернулась ко мне, попросила встать и отошла на шаг, сверяя рост по памяти.

— По росту подойдёт. Вальс когда-нибудь танцевали?

— В школе. Давно.

— Значит, начинать не совсем с нуля. До восьмого неделя: сегодня посмотрим, что осталось, завтра станет ясно, можно ли выпускать, в понедельник прогоним целиком.

— Юлия Сергеевна, восьмого база закрыта, но его могут поставить в дежурную отгрузку, — напомнил Витя.

— Репетиции после работы. Восьмого оформлю так, чтобы к трём он был в клубе.

Василий Петрович снова открыл ведомость, но писать не стал.

— Так и решим. Белов напишет, как Громов работает. Вы напишете, пришёл ли он на репетиции, выучил ли номер и вышел ли в четверг. Когда у меня будет не одна фамилия на пропуске, а два человека, которые с ним дело делали, я характеристику подпишу.

Юля посмотрела на Витю.

— По работе он действительно держится?

— Держится. Сегодня две пропавшие лампы вернул на склад и водителя не задержал.

— Тогда идёмте, Андрей Викторович. В клубе сразу станет понятно, оставлять вас в номере или возвращаться к списку.

Она переложила свёрток в другую руку и направилась к двери.

— Мне к шести на вокзал, — сказал я уже в коридоре.

Юля остановилась у часов, быстро прикинула дорогу и прижала ткань локтем, чтобы свёрток не распался.

— Тогда работаем до пяти. Я покажу проход и поворот; если совсем не получается, отпущу раньше и буду искать дальше.

— А в характеристику вы что напишете?

— Только то, что увижу. Придёте сегодня, завтра и в понедельник — напишу, что взялись за общественную работу и не бросили после первой репетиции. Не придёте — вообще ничего добавлять не стану: двух минут возле ламп для характеристики тоже мало.

Она снова пошла по коридору, уже разворачивая на ходу список участников.

В клубе к лампам уже никто не возвращался. На сцене стоял стул без спинки, у занавеса две девушки разматывали длинную красную ткань. Пожилая женщина за пианино искала ноты в папке и сердито объясняла, что вальс она помнит, но помнить и играть с листа — разные вещи.

Юля положила свёрток на стул и развернула его. Внутри оказались мужской жилет и белая рубашка с широким воротником.

— Это Корнеева. Примерите позже, когда станет понятно, есть ли смысл перешивать. Сейчас пройдём без музыки.

— Что именно мы танцуем?

— Вальс: проход, поворот и диагональ через сцену. Сначала научитесь вести меня по счёту, потом добавим остальное.

Она поставила список на стул, сняла туфли и осталась в тонких чулках. Одну туфлю отодвинула носком под занавес, чтобы никто не наступил.

— Правую ладонь ниже, на талию. Локоть не поднимайте: мне под него ещё проходить. Левую руку держите спокойно, не тяните меня вверх.

Я поставил ладонь ей на талию.

— Так?

— Теперь шаг назад и немного в сторону, чтобы у меня осталось место.

Я шагнул прямо на неё. Юля упёрлась ладонью мне в грудь и вернула на исходную точку.

— Вы пошли туда, куда удобно вам. Смотрите на мой корпус: раз вы ведёте, сначала освобождаете дорогу мне, а уже потом переносите свой вес.

Пожилая женщина за пианино нашла нужный лист и сыграла первые такты. Юля тронулась раньше, чем я понял ритм; на втором шаге я наступил ей на носок.

Она зажмурилась, выдохнула через нос и отступила.

— Сильно?

— Нет. Но после каждой ошибки останавливаться не будем, иначе до четверга выучим одно вступление. Начинайте с того же места.

Следующие десять минут я считал шаги. На четвёртом сбивался, на шестом пытался исправить сразу два предыдущих и поворачивал Юлю не туда. Она сначала подсказывала вслух, потом перестала: возвращала меня на место ладонью в грудь, ждала, пока я сам найду счёт, и начинала снова.

На третьем заходе я не наступил ей на ногу. На четвёртом едва не задел стул. Девушки у занавеса подхватили красную ткань и отступили вместе с ней, пропуская нас.

— Стул уберите, — сказала Юля, не останавливаясь.

— Мы ткань держим.

— Тогда перенесите вместе с тканью, нам всё равно идти по диагонали.

Они перенесли всё разом. Пианистка остановилась посреди такта и закрыла клавиши ладонями.

— Я с вами сегодня до семи не останусь. У меня внук в саду.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати пять.

— Мне в шесть на вокзал. Если уйду после половины пятого, опять опоздаю.

Юля тоже посмотрела на часы.

— Тогда в пять заканчиваем. До этого проходим поворот, пока вы не перестанете вести меня на стул. Завтра в шесть снова здесь.

— Завтра у меня смена.

— Репетиция после смены. Восьмого к трём будете в клубе, это я оформлю.

Она отошла, надела туфли и потянула ремешок. На правой туфле ремешок не доставал до дырки: нога начала опухать.

— Может, всё-таки найдёте человека, который уже умеет?

Юля расправила ремешок и, не поднимая головы, перечислила:

— Я два дня ищу. Один умеет, но у него жена против. Второй согласился, пока не понял, что надо выходить на районный смотр. Третий ниже меня, и в повороте мы сталкиваемся лбами. Корнеев лежит в травмпункте и просит никому не говорить, что упал не с лестницы, а с табурета. Других пока нет.

— Я могу заплатить человеку за потраченное время.

Юля оставила застёжку и посмотрела на меня уже без списка и без часов.

— Здесь дело не в оплате. Человека надо отпустить со смены, подогнать на него жилет, поставить в общий выход и быть уверенной, что в четверг он не передумает. Трое уже отпали не из-за денег. Вы сейчас единственный, кого директор может освободить и кто подходит по росту.

— И если завтра я не приду?

— Тогда утром скажу директору, что на общественную работу с вами рассчитывать нельзя, и от профкома в характеристику ничего не добавлю. Если придёте — напишу ровно то, что будет: пришёл, репетировал, выступил. Красивее делать не стану.

Она застегнула ремешок на последнюю дырку, подняла список и сразу отметила, кто из девушек придёт завтра.

В пять семь я выбежал из клуба. Трамвай ушёл перед самым переходом. Следующий простоял у стрелки, пока рабочий в оранжевом жилете переводил её ломом. На вокзал я попал в шесть двадцать три.

У буфета третьего зала Коли не было. За столом у стены сидел пожилой мужчина и крошил хлеб в пустую тарелку. Буфетчица вытирала стойку серой тряпкой.

— Коля здесь ждал?

Буфетчица выжала тряпку над ведром.

— В сером пальто?

— Да.

— Был. Чай взял, не пил. Ушёл минут десять назад.

— Куда?

Она пожала плечами и снова принялась за стойку. На месте Коли стоял стакан с холодным чаем. Сахар так и лежал на блюдце двумя сухими кусками.

Я пошёл к выходу, но буфетчица окликнула:

— Громов?

Я обернулся.

Она достала из-под кассы спичечный коробок. На внутренней стороне крышки было написано: «Завтра сам найду».

— Он просил передать.

Я убрал коробок в карман и вышел к трамваям.