Коля ждал у проходной до начала смены.

Я увидел его через стекло, когда вахтёр записывал номер машины. Коля стоял возле кирпичной стены, кепку держал в руке и всё время выпрямлял козырёк. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы: справа осталось две свободные петли, слева одна.

— К вам? — спросил вахтёр.

— Ко мне.

— В журнал его не пущу. Разговаривайте снаружи. Через пять минут ворота закрываю.

Я вышел. Коля сразу пошёл вдоль забора. Не быстро, но так, чтобы от будки нас не слышали.

— Вчера почему не пришёл?

— Пришёл. В шесть двадцать три.

— Я до четверти седьмого сидел.

Он остановился возле штабеля пустых поддонов. Один стоял на ребре, и Коля придержал его ладонью, хотя тот не падал.

— Человек из Горького приехал раньше. Не тот, который товар везёт. Тот, что место держал. Сказал: проводника меняют, деньги надо отдавать сейчас. В семь он уходил на поезд.

— Ты отдал?

— Тебя не было.

— Я спросил, отдал?

Коля посмотрел на меня.

— Отдал.

За воротами задним ходом пошёл ЗИЛ. Вахтёр высунулся из будки и замахал водителю, чтобы брал левее. Коля подождал, пока машина заглушит наши голоса.

— Ночью проводника сняли с рейса. Не из-за нас. На Казанском сцепился с ревизором, потом полез в драку. Его увели. Человек, который взял деньги, утром уехал в Горький искать другого.

— Все двести у него?

— Уже не у него. Пятьдесят ушло за место. Остальное он передал дальше.

— Кому?

— Я знаю имя.

— Назови.

Коля провёл пальцем по шероховатому краю поддона.

— Андрей, он не кинул. Его самого сейчас ищут те, кому он обещал.

— Имя.

— Николай Ильич. Фамилию узнаю сегодня.

— Ты отдал двести человеку, у которого не знаешь фамилии?

— Я отдал Славке. Славку знаю восемь лет. Он передал Николаю Ильичу. Николая знает проводник.

— И единственного человека, который его знал, сняли с рейса.

Коля кивнул.

— Когда вернут деньги?

— Если новый проводник согласится, будет товар. Если нет, Славка вернётся через три дня и начнёт собирать обратно.

— Значит, срока пока нет.

Коля убрал кепку под мышку и наконец застегнул пальто правильно. Получилось только со второй попытки.

— Я вчера хотел решить это вместе с тобой. Тебя не было, поезд уходил. Я отдал.

— Ты распорядился моими деньгами.

— Да.

— Через три дня либо товар, либо начинаешь возвращать сам: по двадцать пять в неделю. Можно быстрее.

Поддон под его ладонью качнулся. Коля поставил его ровно и убрал руку.

— Я долг признал. Но не надо сейчас считать мне недели.

— Тогда назови срок.

Коля посмотрел на проходную. Вахтёр уже закрывал створку и оставил для меня щель.

— Не знаю.

— Вот поэтому срок называю я.

— Вчера я сидел у буфета и ждал тебя. Сегодня пришёл до работы, чтобы ты не искал. Я не прячусь.

— Я это вижу. Но двухсот рублей у меня всё равно нет.

Коля дёрнул подбородком, будто я ударил его не сильно, но в знакомое место.

— Тогда больше говорить нечего.

— Коля.

Он пошёл к трамвайной остановке.

— Через три дня всё равно найди меня.

Коля не обернулся.

— Найду, — сказал он. — Только не с книжкой приходи.

Вахтёр придержал для меня створку.

— Поругались?

— Поговорили о деньгах.

Он закрыл ворота и повесил крюк.

На столе у Вити лежали две накладные и пачка карточек. Сам Витя стоял возле шкафа, придерживая дверцу плечом. Замок не закрывался: одна папка торчала наружу.

— Громов, ты эту зелёную брал?

— Вчера нет.

— А до вчера?

— В воскресенье со Смирновым смотрел копию, не эту папку.

Дверца перестала закрываться. Витя убрал плечо.

— Со Смирновым чего смотрели?

— Старый акт по второму складу.

— Зачем?

— Чтобы понять, где могли дописать строку.

Витя вытащил папку целиком и положил на стол.

— Я же сказал: если что найдёшь, сначала ко мне.

— Нашёл пока только способ проверки.

— Способ тоже сначала ко мне.

Он открыл папку. Внутри лежали августовские акты и вторые экземпляры, часть отпечатанных через копирку. На обложке карандашом стояло «58», а в журнале регистрации — шестьдесят.

— Вот этим и займёшься. Сверь журнал с папкой и складскими копиями. Чего нет — выпиши отдельно. Только без разговоров по складам. Люди потом неделю вспоминают то, чего не было.

У двери появилась Тамара Петровна с двумя чашками.

— Одна мне, вторая кому?

— Себе несла.

— Тогда почему две?

— Потому что одну уже выпила.

Она поставила чашки на шкаф и посмотрела на открытую зелёную папку.

— Уже открыли? — спросила Тамара Петровна.

— Да. И до обеда не закончим, — сказал Витя.

— Все так говорят, пока чай горячий.

Тамара Петровна пододвинула ко мне журнал регистрации. На август пришлось шестьдесят актов. В папке лежали пятьдесят восемь; ещё один оставался у Борисенко на подписи.

— Не хватает одного, — сказал я.

— Его и ищи.

Телефон зазвонил. Витя снял трубку, сказал фамилию и сразу протянул её мне.

— Тебя.

— Громов.

— Андрей? — голос Пети был слышен плохо, вокруг него гремели тарелки. — Не клади трубку. Я нашёл человека.

— Какого?

— Он тебя не ищет. Ему твои записи нужны. За один день.

Тамара Петровна остановилась возле двери. Я отвернулся к окну.

— Кто он?

— Михаил Ильич Кац. Миша. Только ты при нём сразу Михаилом Ильичом не начинай, он потом тоже будет официально и вы ничего не успеете.

— Чем занимается?

— Считает, когда товар появляется и когда пропадает. Я объяснить не могу. Он сам может. Сегодня после семи дома.

— Откуда ты его знаешь?

— Через Риту и Фиру. Там все друг друга знают, только по-разному.

За Петей кто-то потребовал освободить телефон. Он прикрыл трубку и стал отвечать, что разговор рабочий.

— Адрес.

Петя продиктовал улицу, дом и квартиру. Номер квартиры назвал дважды, второй раз другой.

— Седьмая или девятая?

— Седьмая. Девятая у них этаж. Нет, этаж второй. Подожди… Седьмая точно. На звонке крышки нет.

Я записал седьмую квартиру.

— И не говори, что я тебя рекомендовал. Я сказал только, что ты сам ходишь и записываешь.

— Это и есть рекомендация.

— Тогда не говори Рите. Она считает, что я всех свожу, а потом удивляюсь.

Связь оборвалась. Я положил трубку.

— Кто пропал? — спросила Тамара Петровна.

— Пока никто.

— Тогда почему шептались?

— В столовой шумно.

Она посмотрела на телефон, на меня и забрала обе чашки. К концу дня недостающий акт нашёлся в папке второго склада: его подшили не по дате. Второго экземпляра к нему не было. Витя стоял над раскрытым журналом и постукивал карандашом по строке регистрации.

— Кто оформлял?

— Борисенко.

— Подписи кладовщика и водителя на месте.

— А накладная за этот день — на другой товар.

— Значит, акт могли составить позже.

Витя сверил дату в журнале и на акте.

— А второй экземпляр?

— Не нашёл.

— Завтра проверим в бухгалтерии.

Он закрыл журнал и убрал ключ в карман халата.

— Сегодня не проверим?

Витя посмотрел на телефон.

— Юлия Сергеевна уже два раза звонила. Иди в клуб. Журнал закроем утром.

В шесть я был в клубе. Юля расширила жилет, велела принести в четверг именно белую рубашку и сразу включила музыку.

Второй вечер пошёл легче: я уже не смотрел на ноги, но дважды вошёл в поворот раньше и один раз едва не уронил её на натёртом полу. Юля вернула меня на исходную точку, носком показала место и заставила повторить без музыки. К семи сорока я три раза подряд прошёл поворот чисто.

— В понедельник к половине шестого. Баянист уйдёт в семь.

— Я работаю до половины пятого и должен заехать на встречу.

— Тогда сначала на встречу. Сюда всё равно к половине шестого.

— Не успею.

Юля развернула лист, где рядом с фамилиями стояло время прихода.

— Вчера до вокзала вы ехали час двадцать три. До клуба ближе. Я записываю, иначе «после работы» у всех начинается в разное время.

Дом Каца нашёлся во втором дворе. На двери висела кнопка без крышки. Под ней карандашом было написано: «НЕ ДАВИТЬ СИЛЬНО». Я нажал осторожно. Ничего не произошло. Нажал ещё раз.

За дверью женский голос сказал:

— Миша, звонок опять умер.

— Он не умер. У него контакт отходит.

— Контакт ушёл ещё весной.

Дверь открыла молодая женщина с тёмными волосами, собранными на затылке. В одной руке она держала кухонное полотенце, второй сразу забрала у меня пальто.

— Андрей?

— Громов.

— Значит, Андрей. Я Фира. Проходите, только сумку с картошкой не заденьте. Миша её поставил на проходе, потому что на кухне она ему мешала думать.

Из кухни выглянула женщина постарше.

— Фира, человек ел?

— Он ещё пальто снять не успел.

— Это не ответ.

— Я не голоден, — сказал я.

— Тогда будете чай, — решила она и скрылась за дверью.

Фира повесила пальто на крючок, где уже висели два пальто и детская куртка.

— Мама — Эмма Марковна. Спорить можно, но результат будет тот же.

За кухонным столом сидел худой мужчина в очках, с густыми тёмными кудрями, которые не желали лежать даже после расчёски. Петя успел сказать, что Кац — кандидат технических наук; дома это выдавали только счётная линейка, исписанные листы и институтский пропуск у сахарницы. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами. Один карандаш лежал перед ним, второй торчал за ухом, третий он искал рукой возле блюдца.

— Михаил Ильич?

Он поднял голову.

— Да. Нет, то есть Миша. Петя сказал, вы придёте.

Фира сняла карандаш у него из-за уха и положила возле листов.

— Этот?

Миша потрогал ухо и кивнул.

— Спасибо.

Он освободил мне место, сложив листы один на другой, потом сразу разложил обратно: порядок оказался неправильным.

— Петя сказал, вы записываете, где и когда появляется товар.

— Иногда.

— Возьмём один день. Лучше тот, когда вы сами ходили по точкам. Фамилии можете не называть.

Я сел и пересказал среду почти по минутам: пять пар, дальний вход, Лёша, Аркадий, Петя, деньги, проверка. Миша на чистом листе провёл три колонки.

— Вот здесь вы видели сами. Вот здесь вам сказал Лёша. А вот это Васька принёс после того, как побежал за милиционером.

— Он не бежал за милиционером.

— Тем более. Что именно он видел?

Я пересказал. Миша записал не весь рассказ, а четыре коротких строки. Возле каждой поставил время, где оно было известно.

— Почему важно, кто сказал? — спросил я.

— Потому что продавец видел товар. Васька видел, кто побежал. Вы знаете только свои деньги. Если записать это как один рассказ, я потом не разберу, где чьи глаза.

Эмма Марковна поставила перед нами тарелку с картошкой и две вилки.

— Миша, сначала человек поест.

— Мы только начали.

— Начало от картошки не испортится.

Фира принесла чай, села напротив и поставила чашку на край листа, так что Мише пришлось отодвинуть таблицу.

— А Андрею от этого какая польза?

Миша развернул лист обратно ко мне. Возле одной строки стояла серая кепка, возле другой — коричневая куртка.

— Серую кепку видели вы, а разговор с человеком в коричневой куртке пересказал Васька. Значит, это две разные записи, — сказал Миша и подписал источники.

— И что получу я?

— Сначала перестанете ездить туда, где вам уже три раза ответили одно и то же.

— Это сбережёт время. Но мне нужно заранее понимать, где товар задержится.

— Тогда рядом с каждой записью нужны время поставки, время исчезновения и имя того, кто видел полку. Черновики приносите как есть, вместе с сомнениями: если перепишете начисто, я не увижу, где вы знали, а где предположили.

Я посмотрел на три колонки. Ошибка в размере или сроке стоила больше, чем вечер за этим столом.

— Сколько таких дней нужно?

Миша сразу подтянул лист к себе.

— Для начала ещё два. Если форма выдержит, потом добавим остальные. В каждой строке оставляйте время, место, источник и момент, когда товар исчез.

— И тогда получится прогноз?

— Тогда можно будет проверить, повторяется ли что-нибудь. Прогноз — потом.

Фира подвинула Мише остывающий чай.

— Миша, ты объясни, зачем тебе это. А то Андрей решит, что ты на него работаешь.

Миша снял очки.

— Я не работаю на Андрея. В институте у меня чистые ряды: прибор, время, результат. Здесь половина сведений чужая, время неточное, товар исчезает раньше, чем его успевают записать. Если расчёт выдержит это, значит, он не пустой.

— А если выдержит, я смогу заранее понять, где товар задержится?

— Иногда. Если записей хватит.

Миша снова надел очки.

— Я сейчас половину времени трачу не на мысль, а на арифметику. Мне нужен один прибор. Тогда я за ночь прогоню то, что на арифмометре займёт неделю.

— Какой?

— Б3-21. Б3-18А для отдельных расчётов годится, но программы в нём нет; каждую строку пришлось бы считать заново. В институте есть один Б3-21, но Лидия Семёновна даёт его на час и сидит рядом.

— Сколько стоит?

— Последняя цена, которую я видел, — триста пятьдесят. Если он вообще есть в магазине.

— Найду.

Миша поднял руку.

— Не покупать. На одну ночь.

— Если куплю, будет не на одну.

— Зачем вам инженерный калькулятор?

— Чтобы вы не просили его каждый раз.

Он посмотрел на Фиру. Фира пожала плечами.

— Вот теперь он вас понял, — сказала она. — Только по-своему.

Миша собрал листы и протянул мне один.

— Завтра принесите ещё два дня. Не переписывайте чисто. Если не уверены, оставьте так. И отдельно пометьте, где ваш товар уже появился. Иначе я посчитаю ваш собственный след как рынок.

— Калькулятор будет.

— Вы сначала не обещайте.

Эмма Марковна поставила на стол хлеб.

— Правильно. У нас уже один мужчина всё обещает. Второму места нет.

Миша взял хлеб и посмотрел на меня поверх очков.

— До восьми вечера. Позже Фира меня выгонит спать.

— Не выгоню, — сказала Фира. — Выключу свет.

На улице я остановился под фонарём и пересчитал деньги в карманах. Наличными оставалось около трёхсот семидесяти шести рублей. Двести по Горькому уже не лежали ни у меня, ни у Коли; в книжке напротив Коли всё ещё стояло «200».

Я зачеркнул слово «ждать» и написал: «Коля — 200. Маршрут встал. Срока нет». Ниже добавил: «Кац — расчёты. Нужен Б3-21 на ночь». Потом закрыл книжку. До клуба завтра надо было успеть к половине шестого.