Два дня я не видел ни мужчины в коричневой куртке, ни серого ЕрАЗа. На базе обо мне больше не спрашивали. У общежития машина не стояла, Галина Петровна не записывала новых звонков. Я всё равно выходил через двор, прежде чем идти к остановке, и дважды возвращался к окну проверить улицу. Ничего не происходило.

После смены я пришёл к вокзалу раньше обычного. У табачного ларька купил папиросы и спички. Когда продавщица положила сдачу на металлическую полочку, я не забрал три копейки.

— Серый фургон здесь не видели? Правое крыло сильно вмято.

Она сначала досчитала монеты женщине с сеткой. Потом подвинула мои три копейки обратно.

— Здесь грузовых за день сколько проходит. Номер знаете?

— Нет. Светло-серый, на вмятине голубая краска содрана.

Сзади уже подошёл следующий покупатель. Он тяжело дышал в поднятый воротник, от пальто пахло мокрой шерстью и махоркой.

Продавщица выглянула из окошка.

— У овощей похожий стоит. Картошку привёз. Берите сдачу и не держите людей.

— Мужчина, мне папиросы, — сказали за спиной.

Я забрал монеты и отошёл.

Фургон у овощного ряда действительно был серым, с глубокой вмятиной на правом крыле. Из кабины вылез водитель в ватнике, открыл кузов и потащил мешок к весам.

Я прошёл мимо один раз, потом вернулся со стороны капусты. На панели под стеклом лежали шапка, путевой лист, жестяная кружка и половина батона в газете. Дверь водителя не закрылась. Он вернулся, поддал её плечом и заметил меня.

— Тебе чего?

Он держал мешок коленом, пока продавщица двигала гири.

— Машину перепутал.

— Тогда другую ищи. Мне здесь проход нужен.

Он поднял мешок на весы. Картошка ударила по настилу, очередь шагнула вперёд и отрезала меня от кабины.

У капусты продавщица уже переспросила у соседки:

— Серую машину ищет? Эту, что ли?

Мужчина с сеткой повернулся к фургону. Женщина у яблок сказала, что крыло и правда мятое. Ещё двое посмотрели на меня. Я ушёл с овощного ряда раньше, чем кто-нибудь решил помочь и позвать водителя.

У Васькиного места стоял складной стул. На сиденье остался круг от стакана. Под ножкой размокал кусок картона с ценой на старые пряжки. Самого Васьки не было.

Я прошёл к дальнему лотку с ремнями. Продавец держал чёрный ремень за пряжку, женщина тянула за другой конец.

— Для школьной сумки выдержит? — спросила она.

— Если сумка школьная. Кирпичи не класть.

— Там учебники.

— Тогда выдержит. Рубль.

Женщина заплатила. Пока продавец искал сдачу, я взял с края коричневый ремень.

— Этот сколько?

— Полтора.

— У третьей дырки кожа ломается.

Продавец посмотрел, согнул ремень и положил обратно.

— Тогда этот не бери. За два есть целый.

Я положил рубль на газету, но ремень не взял.

— Лёша сегодня был?

Продавец накрыл монету ладонью. Женщина со школьной сумкой ещё стояла рядом и укладывала покупку в сетку. Он дождался, пока она отойдёт.

— Утром спрашивали про студента в синем пиджаке. Кто много джинсов берёт, где живёт. Я сказал, что ремнями торгую.

— Кто спрашивал?

— Мужчина. Один.

— Как выглядел?

Продавец подвинул рубль ко мне.

— Я его не рассматривал. И ты здесь не стой. Хочешь ремень — покупай. Нет — освободи место.

Он опустил коробку на колено. Ремни внутри тяжело сдвинулись, цепляясь пряжками.

Лёша стоял в трёх шагах, у края прохода. Серый свитер, руки в карманах. Он посмотрел на лоток, выбрал тот самый коричневый ремень и потянул кожу возле залома.

— Чего пришёл? — спросил он, не поворачиваясь.

— Нужна ещё партия.

Он вернул ремень на газету.

— Не будет.

— Заплачу больше.

— Деньги сейчас не главное.

В стекле магазина пластинок отражался проход. Мужчина в кепке остановился у яблочного ящика и разговаривал с продавцом, но время от времени смотрел в нашу сторону.

— К тебе подходили? — спросил я.

— Подходили.

— Что знали?

— Пять пар. Среду. Что две ушли Аркадию, три — студенту. Спросили, будет ли ещё.

Продавец ремней начал распутывать две сцепившиеся пряжки. Делал это медленно, не поднимая головы.

— Что ты ответил?

Лёша взял другой ремень. Потянул. Кожа тихо треснула возле дырки.

— Что товара нет.

— Поверили?

— Не пришли бы второй раз, если бы поверили.

Он положил ремень отдельно от остальных, чтобы продавец не продал его женщине, подошедшей к лотку.

— Ты продал первую пятёрку. Деньги получил. Теперь тебе надо повторить. Я понимаю. Но я здесь каждый день стою. Если они решат, что товар идёт через меня, мне некуда будет прийти завтра.

— Кто они?

— Я у них документы не проверял.

— Коричневая куртка среди них была?

Лёша впервые посмотрел прямо на меня.

— Ты опять про одежду. Один сегодня был в кепке, другой без. Мне от этого что меняется?

— Мне нужно понять, кто ходит за мной.

— Тогда не спрашивай на весь рынок про серую машину. От овощей уже сюда передали, что студент ищет фургон с мятым крылом.

Я посмотрел на продавца ремней. Он всё ещё возился с пряжками, но теперь одна и та же лежала у него в руках слишком долго.

Лёша продолжил тише:

— До конца месяца к моему столу за джинсами не приходи. Если можно будет работать, Васька передаст.

До Олимпиады оставалось меньше года. Я помнил, как перед ней вычищали из центра всё, что портило витрину города: рынки, случайные точки, людей без понятного места работы. Искать ещё один столб и нового Лёшу было бессмысленно.

Следующий канал я буду искать не на рынке. Нужны были квартира, мастерская, гараж или служебный заказ — место, которое не исчезнет вместе с первым рейдом.

— Его вчера видели возле тебя.

— Видели. Поэтому он теперь тоже сюда несколько дней не придёт.

— Его задержали?

— Нет. Домой отправил.

— А тебя?

Лёша убрал руки в карманы.

— Попросили показать, что под газетой. Там была одна плохая пара, которую я возвращал. Человек, который мне её дал, забрал и подтвердил. Милиционер записал фамилию. На этом разошлись.

Он говорил ровно, но правый большой палец всё время тёр старый порез на левой руке.

— Значит, следующего захода нет.

— От меня нет.

— Совсем?

— Я сказал до конца месяца. Если ничего не изменится, дальше тоже нет.

Он подвинул треснувший ремень продавцу.

— Этот убери. Лопнет на первом отверстии.

Женщина возле лотка спросила, есть ли ремень потоньше. Лёша отошёл, освобождая ей место.

Я догнал его взглядом и задал последний вопрос:

— Фургон твой?

Лёша покачал головой.

— Нет. И номера я не знаю.

После этого он пошёл к радиодеталям. Не оглянулся и не стал ждать, пока я уйду.

У ворот я записал: «Лёша — не ходить. Ждать через Ваську». Ниже: «Знают пять пар, Аркадия, студента, общежитие». Про номер машины ничего не писал: у меня его не было.

Вечером Лена постучала три раза и сразу позвала из-за двери:

— Андрей, открой. Руки заняты.

Она держала почтовую посылку. Серую ткань на углу стянуло складкой, шов разошёлся, под ним белел картон.

— Надо перевязать. Утром на почту. В коридоре не хочу, там сейчас все идут на кухню.

Я пропустил её.

Лена поставила посылку на стол. С пальто на клеёнку насыпались мелкие капли. Она не разделась, только достала из кармана моток бечёвки и ножницы.

— Держи угол, он расползается.

Я прижал ткань к картону.

— Что внутри?

— Пудра и ещё кое-что.

— Кому?

— В Воронеж.

— Кому именно?

Лена подняла на меня глаза.

— Ты мне помогаешь завязать или составляешь опись?

Ножницы она поставила ребром посылки, чтобы шов не расходился. Бечёвка соскользнула, ткань разошлась ещё на два пальца. Из-под неё выпала маленькая коробочка с польской надписью, ударилась о стол и покатилась к краю. Я поймал её ладонью.

За дверью прошла соседка с ведром.

— Лена, ты там?

Лена забрала коробочку и спрятала обратно.

— Да. Посылку перевязываю.

— Что упало?

— Коробка.

— Я слышу, что не кирпич.

Ведро звякнуло о стену. Соседка постояла ещё секунду и ушла к кухне.

Лена дождалась, пока шаги стихнут.

— Пудра, тушь, помада. Польские. Есть немного чешского. Теперь держи сильнее.

— Откуда товар?

Она подтянула ткань и подсунула под шов сложенную полосой газету.

— Знакомая в универмаге. Она говорит, что можно взять и сколько. Я получаю, часть продаю здесь, часть отправляю.

— Воронежская родственница продаёт дальше?

— Да.

Лена не придумывала тётю и не делала вид, что вопрос её оскорбил. Проверила, не торчит ли угол коробки, и протянула мне свободный конец бечёвки.

— Об этом в общежитии никто не знает. Петрович знает, что я отправляю вещи. Какие — не знает.

— Почему пришла ко мне?

— Потому что Петрович полезет внутрь, даже если я скажу не лезть. Потом спросит, сколько можно оставить себе. Ты хотя бы сначала держишь угол.

Она затянула первый узел, но бечёвка врезалась в палец. Я перехватил конец.

— На общей кухне уже видели джинсы, — сказала Лена. — Твой покупатель показывал.

— Петя?

— Другой. Высокий, с волосами назад. Вышел из комнаты за водой и пришёл без воды. Зато вынес джинсы и всем показал задний карман.

— Славка.

— Имя не спрашивала. Он сказал, что Громов достал и ещё достанет. Назвал цену. Потом две девушки стали выяснять, можно ли заказать размер.

Я отпустил бечёвку. Лена тут же дёрнула её обратно.

— Не бросай. Шов опять уйдёт.

Мы затянули второй узел.

— Петя обещал никому не говорить про поставщика и встречу.

— Может, про поставщика он и не говорил. Этажу хватило твоей фамилии и слова «ещё». У нас люди вечером на кухне сидят. Один сказал — через десять минут знают две комнаты, утром — вахта.

— Ты поэтому пришла?

— Я пришла из-за посылки. Но раз уж стою здесь, говорю. Если из-за джинсов начнут спрашивать, кто что носит на почту, мои коробки найдут раньше твоих денег.

— Что предлагаешь?

— Не знакомить моих людей со своими. Если про тебя спрашивают — я говорю тебе. Если про меня — ты мне. И чтобы твои покупатели больше ничего не разворачивали на кухне.

— Галина Петровна уже записывает звонки в отдельную тетрадь.

Лена замерла, удерживая узел ногтем.

— Давно?

— После звонка про Петю.

— Что записала?

— Время, имя, среду.

Она потянула узел ещё раз, проверила пальцем.

— Тогда поговори с ней. Не проси выбросить тетрадь — не выбросит. Узнай, кто ещё звонил и как выглядели те, кто приходил.

Я снял с полки лист упаковочной бумаги, закрыл им разошедшийся угол и заправил под бечёвку. Лена подождала, пока я закончу.

— Сколько таких посылок в месяц?

— Две. Иногда три. Не каждую неделю.

— Адрес один?

Она не ответила. Подняла посылку, проверила дно и поставила обратно.

— Вот этого тебе знать не надо. Я твои размеры не спрашиваю.

У двери Лена остановилась и посмотрела на кровать, потом на шкаф.

— Деньги в одном месте не держи.

— С чего ты решила, что они здесь?

— Пока мы вязали, ты два раза посмотрел вниз, когда я двигала посылку к краю стола. Я не видела, куда. И не хочу видеть.

Она взяла посылку под мышку.

— Если спросят, завтра утром я сюда не приходила. Ты мне ничего не передавал.

— Понял.

— И студенту своему скажи, чтобы держал товар в комнате.

Лена вышла. На столе остался короткий обрезок бечёвки и серый след от мокрой ткани.

В субботу утром у входа на барахолку мне перегородили дорогу.

Мужчина лет пятидесяти стоял чуть сбоку от прохода. Серая болоньевая куртка, широкие плечи, папироса в пальцах. Чтобы пройти, пришлось бы развернуться к нему спиной.

— Громов?

— Да.

— Пойдём.

Я сделал шаг к воротам.

— За мясной.

Он пошёл первым, не проверяя, иду ли я. За павильоном работник смывал водой опилки с пола. У стока собиралась мутная красноватая вода. Мужчина встал у кирпичной стены, откуда видел оба выхода.

Я остановился на сухом месте.

Он посмотрел на ботинки.

— Подойди ближе. Я громко говорить не буду.

Я подошёл.

Мужчина прикурил от зажигалки с облезлым красным боком.

— Гена.

Он назвал имя и подождал, пока я его услышал.

— Кто ходил за мной в коричневой куртке?

Гена выпустил дым в сторону стока.

— Сейчас говорю я.

Мимо прошёл мясник с пустым тазом. Замедлил шаг возле шланга.

— Сёма, закрой воду, — сказал Гена, не глядя на него.

Таз звякнул за углом. Вода перестала шипеть.

Гена снова посмотрел на меня.

— В среду ты взял пять пар. Две отдал Аркадию, три унёс студент в коричневом портфеле. Правильно?

— Правильно.

— Значит, дальше не будем тратить время.

Он стряхнул пепел.

— За следующую партию платишь десять процентов.

— Кому?

— Мне передаёшь. Через Аркадия или лично, как скажу.

— Десять процентов от прибыли?

Гена выдержал паузу. Не усмехнулся.

— От денег, которые берёшь с покупателей. Продал на сто — десять отдал.

— За что?

— За то, что работаешь здесь.

— Пока я один раз продал.

— Первый раз я не считаю. Ты не знал.

Он говорил негромко и не приближался. За углом никто не включал воду, хотя работник со шлангом оставался там.

— Что меняется после оплаты?

— Аркадий не отдаёт твоё место другому. У ворот твои сумки не открывают без причины. И люди, которые вчера смотрели на твой пиджак, сначала спрашивают меня.

У ящика с яблоками стояли двое молодых. Один держал пустую авоську, второй курил. За всё время они ничего не купили.

— Мужчина в коричневой куртке ваш?

— Нет.

— Серый фургон?

— Не мой.

Ответы прозвучали сразу. Я не понял, правдивые они или Гена просто заранее решил, что на эти два вопроса можно ответить.

— Тогда кто звонил в общежитие?

— Не знаю. И узнавать бесплатно не буду.

— Если уйду на другой рынок?

Гена докурил папиросу, бросил окурок в воду у стока и раздавил носком.

— Уходи. Только Аркадию товар здесь не приносишь. И Лёшу сюда не тянешь. На другом месте договоришься с тем, кто там стоит.

Он говорил только про этот рынок. Здесь стоял Аркадий, сюда приходил Лёша, и отсюда уже ушли пять пар.

— Мне нужно подумать.

— До пятницы.

— Сегодня суббота.

— Значит, шесть дней.

За углом снова пошла вода. Гена повернул голову. Через секунду шланг закрыли.

— За уже проданные пять ничего?

— Ничего. Следующие — десять процентов. Если следующей партии нет, в пятницу так и скажешь Аркадию. Он передаст.

— А люди, которые ходят за мной?

— Пока нового товара нет, им тоже нечего считать. Не давай им повод.

Гена оттолкнулся от стены.

— Всё.

Он ушёл к рынку. Молодые у яблочного ящика постояли ещё немного и разошлись в разные стороны.

Я записал в книжке: «Гена. До пятницы. 10% с продажи следующей партии». Бумага отсырела от пальцев, и цифра ноль получилась толще остальных.

Гена решал вопрос с хвостом. Следующую партию ещё предстояло найти.

Вечером Коля постучал костяшкой по косяку. В руке у него была газета, сложенная узкой полосой. Первым делом он посмотрел в сторону кухни.

— Петрович дома?

— На кухне.

— Закрой дверь, только не на ключ пока.

Он вошёл, не снимая кепки, и развернул газету на краю стола. Внутри лежал вырванный лист железнодорожного расписания. Две строки были подчёркнуты карандашом.

— Есть человек на горьковском направлении.

— Кто?

— Посредник. Сам товар не везёт, договаривается с проводником.

Коля прижал лист пальцем, потому что бумага сворачивалась обратно.

— Что можно привезти?

— Джинсы, куртки, пластинки. Список дадут, когда место будет закреплено.

— Сейчас у тебя только расписание.

— Сейчас у меня время поезда и человек на вокзале. Лёша тебе больше не даёт, это я уже знаю. Другого хода рядом нет.

Он говорил быстрее, чем в «Ветерке». После каждой фразы прислушивался к коридору, и следующая начиналась раньше, чем я успевал задать вопрос.

— Сколько рук до товара?

— Пока три. Я, человек на вокзале и проводник. Дальше либо проводник отдаст сам, либо пришлёт вместо себя кого-нибудь. Тогда будет четыре.

— То есть три.

— Да. Я тебе не говорю, что одна.

— Срок?

— До трёх недель. Может, раньше назовут поезд.

— Сколько нужно?

На кухне Петрович рассмеялся. Кто-то стукнул чашкой о стол. Коля дождался, пока голоса стихнут.

— Двести рублей завтра утром.

— За сколько вещей?

— Не за вещи. За место и за допуск к списку. Когда список покажут, будет отдельный расчёт по товару.

Я подвинул расписание к нему.

— Сначала список.

Коля не забрал бумагу. Разгладил старый сгиб ребром ладони.

— Без денег место отдадут другому. Мой полтинник уже у человека.

— Ты уже заплатил?

— Пятьдесят. Чтобы он ждал до завтра.

— Кому именно?

— Пока имени не дам.

— Тогда я даю сто пятьдесят, а не двести. Полтинник уже твой.

Коля быстро покачал головой.

— Нет. Я свой полтинник положил, чтобы разговор не закрылся. Если всё идёт, он входит в общую сумму, но доля моя остаётся. Мы так не договаривались, что я финансирую твоё место.

— Мы вообще ещё не договаривались.

Он сжал край газеты, потом отпустил.

— Могу уйти. Завтра скажу человеку, что денег нет. Он возьмёт другого.

— Уходи.

Коля остался у стены.

В коридоре хлопнула дверь умывальника. В трубах пошла вода. Он дождался, пока шаги свернут к лестнице.

— Я пришёл сейчас, потому что один двести не понесу. Если возьму у тебя и уйду, ты решишь, что я придумал человека. Если не возьму, утром уже нечего будет показывать. Я не могу принести тебе список раньше, потому что его без места не дают.

— Что гарантирует человек на вокзале?

— Ничего письменно. Скажет проводника и поезд, когда будет.

— А ты что гарантируешь?

Коля поправил козырёк кепки.

— Что приду и скажу, если всё сорвётся. И деньги с него буду спрашивать сам.

— Если деньги пропадут?

— Тогда должен буду тебе двести.

Он ответил не сразу. До этого смотрел на расписание; теперь поднял глаза на меня.

— Когда первый ответ?

— В течение недели должны назвать поезд. Сам товар — до трёх недель.

— Кто будет знать, что деньги мои?

— Я и человек на вокзале.

— Имя.

— Пока нет. Ты его не знаешь, он тебя не знает. Если даст поезд — познакомлю до передачи товара.

Я закрыл дверь на ключ. Коля остался стоять. Садиться и снимать кепку он не собирался.

После продажи пяти пар и расходов до среды у меня было пятьсот семьдесят девять рублей: пятьсот шестьдесят девять, полученные от Аркадия и Пети после передачи, и десять сорок семь своих. Из общей суммы я отделил тридцать рублей на столовую, дорогу и табак до первой зарплаты; за четверг и пятницу успел потратить два. Перед тем как отсчитать Коле двести, в тайнике лежало пятьсот семьдесят семь рублей сорок семь копеек.

За дверью остановился Петрович.

— Коль, ты там?

Коля накрыл купюры ладонью. Кепка задела стену и упала на носок ботинка.

— Здесь.

— Спички есть?

— На кухне возьми.

— На кухне не мои.

Коля посмотрел на дверь, потом на деньги.

— Петрович, через минуту выйду.

— Так бы и сказал.

Шаги ушли к кухне.

Я досчитал двести.

— Если пропадут, это твой долг.

— Да.

— Не «будем искать», не «человек вернёт». Твой.

Коля сглотнул и кивнул.

— Мой.

Он подровнял купюры большим пальцем и пересчитал при мне. Потом убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу. С первого раза не попал в петлю, выругался тихо и застегнул заново.

— Завтра утром он уезжает договариваться.

— Номер поезда скажешь сразу.

— Скажу.

— Не через Ваську.

Коля поднял кепку и отряхнул козырёк.

— Я его и не собирался втягивать.

— И Аркадию пока ничего.

— Про Горький он не знает.

Он кивнул.

Коля открыл дверь, проверил коридор и вышел. Петрович окликнул его от кухни. На этот раз Коля остановился, отдал ему коробок спичек из кармана и только потом ушёл.

После расходов за четверг и пятницу и передачи Коле двухсот рублей у меня осталось триста семьдесят семь рублей .

Я записал четыре строки:

«Лёша — не ходить, ждать Ваську».

«Лена — почта. Людей не смешивать».

«Горький — Коля, 200, ждать поезд».

На следующей странице написал: «Смирнов».

Его сняли с учёта после накладных по второму складу. Белов дал мне книги с приписанными актами. В понедельник он собирался снова открыть зелёные книги. До этого я хотел ещё раз поговорить со Смирновым.

Я разделил оставшиеся деньги на две части. Одну убрал в прежнее место, вторую — в коробку, где раньше лежали Серёгины джинсы. Записную книжку оставил во внутреннем кармане пиджака.

Коля унёс двести, рынок закрылся для следующей партии, а на базе меня ждали старые акты. В воскресенье в десять утра я уже стоял у двери Смирнова.