В субботу я вышел у вокзала около полудня.

У газетного киоска кто-то окликнул:

— Андрюха. Стой ты.

Мужчина в потёртой серой куртке догнал меня и сразу взял под локоть. Лет сорок с небольшим, тяжёлые веки, редкие волосы зачёсаны назад. Лицо ничего не подсказало. Мужчина этого не заметил: оглянулся через моё плечо, сдвинул нас к стене, чтобы не мешать женщине с чемоданом, и только потом заговорил.

— Я к тебе вчера заходил. Закрыто. Сосед сказал, ты второй день домой являешься поздно. Клава решила, что ты опять ремень ищешь так, чтобы нас не встретить.

Имя Клавы тоже не помогло.

— На работу устроился.

Он перестал тянуть меня вперёд и посмотрел внимательнее.

— Куда?

— На промтоварную базу.

— Это потом. Сейчас пойдём к нам. Клава машинку мучает старым ремнём. Ты ей сам объяснишь, что с ним.

Он снова пошёл, всё ещё придерживая меня за рукав. Я не стал вырываться. В записной книжке долгов было больше, чем объяснений, и лучше было узнать о следующем до рынка.

— Далеко?

— За складами. Ты дорогу знал.

— Давно не был.

— С мая не был. За это время я два раза чай покупал, потому что Клава каждый раз говорила: вдруг Андрей придёт. Чай мы выпили. Андрей не пришёл.

Он сказал это без упрёка и больше к ремню не возвращался.

Дом стоял за вокзальными складами, в двух дворах от трамвайного кольца. В подъезде сушили детскую коляску. Одно колесо лежало на подоконнике рядом с банкой гвоздей. Мужчина поднялся на третий этаж и открыл дверь своим ключом.

— Клав, я его привёл.

В комнате работала швейная машина. Женщина в домашнем платье сидела за столом, поджав под стул одну ногу. На коленях лежала синяя юбка, у локтя — блюдце с булавками. Вместо приводного ремня на машине был натянут узкий солдатский пояс без пряжки. При каждом обороте старые дырки цепляли кожух, и машина сбивалась.

Женщина не сразу остановилась. Довела строчку до края, подняла лапку и только тогда посмотрела на меня.

— Андрей. Ремень где?

— Здравствуй, Клава.

— Здравствуй. Теперь про ремень.

— Какой именно?

Она убрала руки с юбки. Мужчина за моей спиной тихо выдохнул.

— Для машинки. В мае ты взял три рубля. Сказал, через неделю принесёшь кожаный. Потом человек уехал. Потом вернулся не тот человек. В августе уже и ты перестал приходить. Мне дальше перечислять?

Мужчина снял куртку и повесил на гвоздь.

— Клав, я чай поставлю.

— Поставь, Паша, поставь. Только не отвечай за него.

Теперь я вспомнил имя мужчины по записной книжке: Паша Смирнов. «Смирнов — база, центр; жена — 3 рубля». Ниже прежний Громов приписал: «не обещать».

Я достал три рубля и положил на стол, не рядом с тканью, а возле жестяной коробки из-под леденцов.

— Возьми обратно.

Клава не коснулась денег.

— А ремня не будет?

— Сейчас у меня его нет. Деньги возвращаю. Если найду подходящий — принесу, и за него рассчитаемся отдельно.

— Когда найдёшь?

— Срок не назову.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовалось для трёх рублей, потом сдвинула монеты к коробке.

— Вот так и надо было сказать в мае.

Клава пересчитала деньги, убрала их и снова положила юбку под лапку.

— Нужен ремень длиной полтора метра, шириной сантиметр. Можно длиннее, Павел обрежет. Только без дырок. Этот пояс он из старого солдатского вырезал, нитка в дырках застревает.

С кухни Смирнов принёс три стакана чая в подстаканниках. Один поставил возле меня, один — на край Клавиного стола. Она не взяла. Нажала педаль, и пояс снова начал стучать.

— Так куда устроился? — спросил Смирнов, садясь напротив.

— Восьмая промтоварная. Учётчиком.

Ложка у него остановилась над сахарницей.

— Восьмая?

— Да.

— Кто там сейчас заведует?

— Виктор Семёнович Белов.

Смирнов опустил сахар в стакан и размешал его, стараясь не звенеть ложкой.

— Значит, Витя всё ещё там.

— Ты его давно знаешь?

Он отпил чай и поставил стакан на блюдце.

— Вместе работали.

— Сколько?

— Больше года.

Клава не обернулась, но перестала нажимать педаль. Машина докрутила сама и замерла.

Смирнов посмотрел на неё, потом снова на меня.

— Тебя Белов сам взял или Коля заранее с ним договорился?

— Коля только адрес дал. Белов посадил меня за книги: у него свод не сходился.

— И в первый же день нашёл?

— Три приписанные строки. Дальше ещё смотреть.

Смирнов подвинул сахарницу к стене.

— Книги при Белове открывал?

— Сначала при нём. Потом его вызвали во двор.

— Ещё кому говорил?

— Никому.

Смирнов кивнул и замолчал.

Я снял пиджак. Из внутреннего кармана выскользнул Петин лист. Клава подняла его раньше меня и развернула на ладони.

— Рост, пояс, длина. Это кому?

— Три пары джинсов.

Она ткнула ногтем в женскую строку.

— Это пока не размер. Пусть принесёт брюки, которые на ней хорошо сидят. По чужой цифре товар не бери.

Смирнов взглянул на лист с размерами.

— У Лёши берёшь?

— Пять пар в среду. Вчера договорился.

— Ты с ним работал?

— Покупал один раз.

— А на базе?

Смирнов взял стакан, но не поднял.

— На восьмой работал до прошлой осени. Учёт вёл по второму складу.

— Потом что случилось?

Клава снова запустила машинку. Пояс стукнул два раза и зацепился. Она сняла ногу с педали, выправила его пальцами.

Смирнов дождался, пока машина остановится окончательно.

— По нескольким накладным не сошёлся товар. Акт был с моей подписью. Меня сняли с учёта и отправили в тарный цех. Там я три месяца считал ящики. Потом ушёл.

— Недостача была твоя?

Он посмотрел не на меня, а на свой стакан.

— Подпись была моя.

— Я про товар спросил.

— А комиссия про подпись. На этом всё и закончилось.

Клава резко вытянула из блюдца булавку.

— Паша, хватит.

— Я ему не жалуюсь.

— Ты каждый раз говоришь это перед тем, как начинаешь.

Смирнов помолчал и подвинул мне лист с размерами.

— Пять пар берёшь?

— В среду.

— Тогда слушай про товар, а не про базу. Свёртки снаружи не считай. В каждом рукой находишь пояс и задний карман. Мне вынесли пять одинаковых пакетов. В четырёх были брюки, в пятом — джинсовая штука без рукавов.

— Жилетка, — сказала Клава, не прекращая строчить.

— Вот. Жилетка. Деньги я отдавал за пять брюк.

Он двумя пальцами показал край пояса.

— Потом строчку смотри. Если пояс распарывали, нитка с одной стороны будет другая или старые дырки останутся. Картонку с размером можно переставить за минуту.

— Лёша подменил?

Смирнов сразу покачал головой.

— Я этого не сказал. Кто паковал, я не видел. Деньги отдал Лёше, с него и спрашивал. Сначала он просил подождать, пока найдёт человека. Через две недели вернул двадцать два рубля сам. Не прятался. Но две недели я ходил за своими деньгами.

— После этого с ним не работал?

— Нет.

Он наконец выпил остывший чай. Клава сняла юбку с машинки, проверила строчку с изнанки и начала вытаскивать булавки в блюдце.

Я надел пиджак.

У двери Смирнов придержал меня за рукав. Теперь уже не тянул, только не давал сразу выйти.

— Витя про меня ничего не спрашивал?

— Нет.

— Если спросит, скажи, как было. Встретились у вокзала, зашёл на чай. Я тебе никаких бумаг не показывал и на базу не звал.

— Ты и не показывал.

Он отпустил рукав.

Клава, не поднимая головы от юбки, добавила:

— Про ремень не забудь. Я деньги назад взяла не потому, что он больше не нужен.

— Не забуду.

— Запиши. Ты уже один раз не забыл.

Я достал книжку и при ней записал: «Клава — ремень для машинки, 1,5 м, 1 см, без дырок». Она дождалась, пока я закрою книжку, и снова нажала педаль.

На рынок я пришёл позже, чем собирался. У входа разгружали ящики с яблоками. Возле радиодеталей двое мужчин спорили, подойдёт ли трансформатор от старого телевизора к самодельному усилителю. Лёша сидел в стороне, на низком ящике, и молча перебирал лампы из чужой сетки. В спор он не лез, только раз качнул головой, когда ему протянули трансформатор.

Перед ним стояла пожилая женщина. В одной руке она держала сложенную записку мастера, в другой — сетку со старыми лампами, каждая была завёрнута в носовой платок.

— Он написал три, — объясняла она. — Две одинаковые и одну вот эту. Я из Черёмушек ехала. Сначала автобус, потом метро. Он сказал: у вас дешевле и вы по номеру поймёте.

Лёша вынул старую лампу, протёр стекло рукавом и поднёс к свету. Потом развернул записку.

— Здесь мастер написал 6Н2П. А у вас стояла 6П14П.

— Может, это одно и то же, только завод другой?

— Нет. Эта маленькая, эта выходная. Продам вам не ту — радио не заработает, а вы опять сюда поедете.

Он поставил на газету две коробки и третью отодвинул.

— Эти две берите. Старую покажете мастеру. Пусть напишет номер ещё раз.

— Он сердится, когда переспрашивают.

— Тогда положите лампу перед ним. Ему сердиться ближе, чем вам сюда ехать.

Лёша крупно переписал маркировку на полях записки. Женщина ещё раз спросила про третью лампу. Он не стал объяснять заново, только развернул старую стеклом к ней и показал цифры пальцем.

— Вот такую. Не похожую. Такую.

Она убрала записку в кошелёк, заплатила за две коробки и ушла, прижимая пакет к груди.

Следом подошёл школьник с маленьким динамиком, завёрнутым в тетрадный лист. На полях кто-то решал геометрию.

— Японский, — сказал он. — От магнитофона.

Лёша перевернул динамик, ногтем снял серую каплю припоя и показал штамп.

— Наш. Катушку грели.

— Работает же.

— Тогда зачем продаёшь?

Школьник замялся.

— Деньги нужны.

— Я его не возьму. Неси тому, кто сказал, что японский.

— Он обратно не возьмёт.

— Тогда к мастеру. Мне не оставляй.

Школьник постоял ещё немного, но Лёша уже складывал лампы в коробку. Динамик снова завернули в тетрадный лист и унесли.

Лёша дождался, пока у прилавка никого не останется.

— Вчера про тебя спрашивали.

Он сказал это, не глядя на меня. Ссыпал винты из ладони в жестяную коробку и начал отделять длинные от коротких.

— Что спрашивали?

— Пять пар. Среда. Во сколько ты обычно приходишь.

— Кто?

— Не представился. Размеров не назвал, денег не показал. Я спросил, что ему нужно купить. После этого он встал у пластинок и стоял до закрытия.

— В общежитие звонили. Назвали Петю и среду.

Пальцы Лёши остановились над винтами.

— Петя кто?

— Покупатель. Твоего имени не знает. Место передачи тоже.

— Про пять пар кто знает?

— Аркадий знает количество и день. Петя знает день и что будет до трёх пар. Оба дали аванс.

— Деньги с собой?

— Нет. В комнате.

— Хорошо.

Он закрыл коробку и прижал крышку большим пальцем.

— Как выглядел тот, кто спрашивал?

Вместо ответа Лёша поднял глаза к ряду пластинок.

Мужчина в серой кепке держал конверт с симфонией. Продавец показывал список частей на обороте. Мужчина кивал, не переворачивая пластинку лицевой стороной к себе.

— Вон тот, у пластинок?

— Похож. Вчера был без кепки.

Лёша накрыл приёмник газетой, вышел из-за прилавка и сказал, проходя мимо:

— Не сразу.

Он ушёл к мясным рядам. Я задержался возле ламп, спросил цену на предохранители, взял один в руки, вернул и только потом свернул за павильон.

Между пустыми овощными клетками лежала хозяйственная сумка, накрытая старым плащом. Лёша стоял у щели между досками и видел через неё проход от пластинок.

— Размеры давай.

— Сначала среда. Если он придёт раньше меня?

— Ничего не получит.

— Если назовёт мои размеры?

Лёша повернулся ко мне.

— Тогда я заберу сумку и уйду. Ты подойдёшь, товара не будет. За мной не пойдёшь.

— А если он появится после передачи?

— После передачи у меня ничего не останется. Но ты к моему столу не возвращаешься. Деньги пересчитываем здесь. Отсюда уходишь к обуви, потом к правому столбу. Не по главному ряду.

Я протянул Петин лист.

Лёша прочитал первые две строки, на третьей постучал ногтем.

— Женскую пока не держи за мной, — сказал Лёша. — Эти семьдесят два Петя снял как попало.

— Завтра принесу ширину застёгнутого пояса и внутренний шов.

— Тогда скажу, что у меня ближе к её размеру. Сейчас я только угадаю, а угадывать за чужие деньги не хочу.

Лёша откинул край плаща. В сумке лежали два серых свёртка.

— Смирнов правильно объяснил. На передаче проверишь сам. Старая строчка или чужая нитка — не берёшь.

Он показал короткий свёрток с прямоугольной нашивкой.

— Этот тридцать четвёртый, который ты просил. В среду, как договорились, принесу четыре левиса и один «Вранглер». Сто десять за все пять.

— За все?

— За все. Чужой срочный расчёт. Человеку к полудню надо отдать проводнику сто десять, иначе тот больше не возьмёт его товар. Пять покупателей искать некогда, на рынок он сам не выйдет. Поэтому пять пар сразу, без примерок и возврата.

— А ты?

Лёша поправил край плаща над свёртками.

— Я обещал либо принести ему сто десять, либо вернуть сумку. Сверху себе ничего не беру. Но второй такой цены не будет.

— Запасная пара будет?

— Шестую принесу, если достану. Только на замену, если брак найдёшь, а не как шестую покупку.

Лёша убрал карточку в нагрудный карман.

— В среду к одиннадцати. Дальний вход у молочного ряда. Подойдёшь один. Увидишь рядом со мной кого-нибудь — проходишь дальше, до трамвая.

— Когда вторая попытка?

— В тот день не будет. На следующий Васька у ворот передаст место и время. Только записку. Сам к лампам не приходи.

— Васька?

— Чё, забыл? Пацан, вечно пирожки жуёт. Смышлёный.

Из главного прохода донёсся голос продавца пластинок. Он звал мужчину в серой кепке и говорил, что тот положил конверт не в ту стопку.

Лёша сразу накрыл сумку плащом.

— Через мясной выход. Я вернусь позже.

Я пошёл между клетками. У служебной двери рабочий выкатывал бочку на тележке. Я придержал створку, пропустил его и на несколько секунд остался в тени.

Мужчина в серой кепке поставил пластинку на край прилавка и направился к выходу. Конверт он не купил.

После трёх рублей Клаве у меня оставалось двенадцать рублей семьдесят девять копеек собственных. До среды из них ещё предстояло есть и ездить; чужие сто десять трогать было нельзя. А важнее было понять, кто успел связать воедино Петю, рынок и моё общежитие.