На следующий день я пришёл без десяти восемь. Вахтёр долго искал мою фамилию в вечернем списке, потом позвонил Белову и сказал в трубку:

— Тут ваш новый. Да, который без пропуска. Хорошо, запишу.

Военный билет я занёс Зинаиде Павловне по дороге в контору; она переписала номер в карточку и сразу вернула.

В конторе Белов уже спорил с заведующей вторым складом. Между ними стоял трёхногий табурет.

— Я его списываю, Виктор Семёнович. Садиться нельзя.

— Так не садитесь.

— Он у меня по карточке числится. Комиссия придёт — что я покажу?

— Вот его и покажете.

— В таком виде?

Заведующая ткнула пальцем в пустое гнездо четвёртой ножки.

— А ножка где?

Белов обернулся к окну. Форточку подпирал гладкий деревянный брусок, когда-то бывший ножкой табурета.

— Там.

— Тогда отдайте. Я прибью.

— Отдам — форточка закроется.

Заведующая посмотрела на меня, будто я мог рассудить их в первый рабочий день. Белов сунул мне пачку карточек.

— Громов, сядьте за второй стол. Приход за август. Сначала номер накладной, потом количество. Если непонятно — не угадывать, отложить.

И снова повернулся к заведующей:

— Табурет пока в ремонт. Ножку не трогайте. В октябре закроем форточку, тогда прибьёте.

— А комиссия?

— Если комиссия захочет сесть, дадите другой.

Она унесла табурет без ножки. Через минуту вернулась, сняла ножку с форточки и понесла следом.

Форточка захлопнулась.

— Куда? — крикнул Белов.

— В ремонт. Вы сами сказали.

Белов догнал её в коридоре. Ножку вернули на место. В карточке Тамара Петровна написала: «Табурет — в ремонте», поставила дату и заставила Белова расписаться. Он расписался, не читая, потом увидел, что подписал, и велел мне не учиться у него этой привычке.

До половины пятого я почти не выходил из конторы. Тамара Петровна принесла линейку, показала, как здесь отмечают сторнированные строки, и дважды проверила мои карточки. Второй раз сказала:

— Почерк аккуратный. Теперь цифры ещё раз проверьте. Я не почерк принимаю.

К обеду я свёл августовский приход. Белов просмотрел последние страницы, нашёл одну пропущенную подпись и отправил меня за ней на первый склад. Когда я вернулся, зелёные книги уже стояли в шкафу.

Перед концом смены Витя положил на мой стол сложенный пополам лист.

— Директор согласовал двадцать пять рублей за первичный разбор. За первые три строки.

— Мы ещё не знаем, кто их вписал.

— За это разберёмся отдельно. Сейчас платят за то, что сумма нашлась в книгах. Распишитесь у Зинаиды Павловны.

Зинаида Павловна отсчитала пять пятёрок и дождалась, пока я распишусь в ведомости. За два рабочих дня на трамвай и столовую ушло шестьдесят четыре копейки. Остальные двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек я убрал отдельно от мелочи.

— К зелёным книгам вернёмся в понедельник, до смены, — сказал Белов. — Сегодня вас и так весь двор запомнил.

В проходной вахтёр придержал мой новый пропуск пальцем.

— Громов, тут про вас спрашивали.

— Кто?

— Фамилию не назвал. В журнал писать отказался, я не пустил. Невысокий, коричневая куртка, без шапки. После обеда пришёл. Потом у стены стоял.

— Что спрашивал?

— Новый учётчик вышел или нет. Я сказал, что справок не даю. Он ещё подождал и ушёл.

Вахтёр вернул пропуск, но журнал не закрыл.

— Я его запомнил не из-за куртки. Он на ворота не смотрел. Всё ждал, кто из конторы выйдет.

За воротами, у глухой стены соседнего склада, стоял светло-серый ЕрАЗ. На правом переднем крыле была глубокая вмятина. Возле кабины разговаривали двое в рабочих куртках и невысокий мужчина. Коричневая куртка была расстёгнута, хотя к вечеру стало прохладно.

Я пошёл к трамвайной остановке. За спиной хлопнула дверца. Мотор завёлся со второй попытки. ЕрАЗ проехал мимо, когда я уже стоял у путей, и свернул к Садовой. Мужчина сидел рядом с водителем. Он не повернул головы, но искать его взгляд в стекле я не стал.

Первый трамвай я пропустил. Во второй вошёл через переднюю дверь, проехал две остановки и вышел, когда убедился, что серого фургона сзади нет.

На рынок я поехал не сразу. В записи про магнитофон значился Валера из «Интуриста», а самый очевидный способ проверить английский находился на улице Горького.

Стеклянная башня гостиницы была видна раньше входа. У тротуара стоял автобус с табличкой «Интурист»; водитель курил возле открытого багажного отсека, а женщина с красной папкой пересчитывала людей, выходивших из дверей по двое.

Возле колонны держались трое молодых мужчин. Один листал «Вечернюю Москву», не переворачивая страницы. Второй стоял ближе к дверям и время от времени кивал швейцару. Третий носил под мышкой две пластинки и подошёл к иностранцу сразу, как только тот отстал от группы.

— Original, — сказал он негромко и выдвинул из бумажного пакета край конверта. — Beatles.

Иностранец взял пластинку за угол.

— How much?

— Twenty dollars.

Швейцар посмотрел на продавца и едва заметно качнул головой. Тот не ушёл — только переставил ногу за линию коврика, будто у входа существовала граница, известная всем, кроме постояльцев.

Мужчина с газетой следил не за пластинкой. Сначала посмотрел на продавца, потом на меня, задержался на ботинках и снова опустил глаза к странице. Я отошёл к витрине сувенирного магазина.

Машина с синей полосой остановилась у края тротуара без сирены. Из неё вышел сержант и человек в сером пальто. Продавцу пластинки сказали что-то вполголоса. Он начал складывать пакет, но человек в пальто взял его под локоть, сержант — с другой стороны. Не выкручивали руки, не толкали. Просто повели к машине так, словно он сам попросил показать дорогу.

Оставшиеся двое не разбежались. Один прикурил, второй отошёл к автобусной остановке. Швейцар распахнул дверь перед пожилой парой и ни разу не посмотрел на машину.

Иностранец повернулся к женщине с красной папкой.

— Is he under arrest?

— Just a routine check, sir. The bus is waiting.

Я понял каждое слово. Польза от этого была сомнительной: чтобы назвать иностранцу цену, сначала требовалось пройти мимо швейцара, местных продавцов и человека с газетой. А после цены очень быстро появлялись доллары, за которыми шла уже другая статья.

Когда машина уехала, мужчина от остановки вернулся к колонне и занял место продавца с пластинками. Территория пустовала меньше минуты.

После машины с синей полосой называть швейцару имя из записной книжки означало самому связать себя с человеком, которого здесь и без меня знали. Валеру я спрашивать не стал.

К рынку я приехал уже к вечеру.

Записная книжка прежнего Громова лежала во внутреннем кармане. На странице с рынком были фамилии, суммы и короткая строка: «Аркадий — правый столб, опт». Ни дня, ни времени. Ниже: «Серёга — джинсы. Осталось 12». У правого столба торговали ремнями, расчёсками и дешёвыми часами. Аркадия не было.

Я прошёл вдоль овощного ряда и свернул к промтоварам. Народу к вечеру прибавилось: у обуви спорили из-за примерки сапог, возле пластинок держали конверт «Мелодии» на просвет. Чуть дальше продавец в тёмной болоньевой куртке развернул перед женщиной и её сыном тёмно-синие джинсы.

Парню было лет семнадцать. Он засунул руки в карманы школьной куртки и смотрел мимо прилавка.

— Сто сорок пять, — сказал продавец. — Вчера было столько же. Я вам не прибавил.

Женщина приложила штанину к сыну.

— За сто сорок пять он их до института носить должен.

— За институт я не отвечу. Ткань плотная, швы целые. Индия. Сейчас «Леви Страусс» нет, а ждать можно ещё месяц.

— Саша, иди примерь.

— Мам, не надо.

— Иди. Дома опять скажешь, что я не купила.

Парень взял джинсы и ушёл за брезентовую занавеску. Продавец не торопил женщину. Одной рукой держал газету для упаковки, другой поглаживал край прилавка. Поглядывал на вход и на правый столб. Я остановился у соседнего лотка, откуда были видны стекло комиссионного магазина и часть улицы. Серого фургона в отражении не было.

Парень вернулся. Штанины легли на ботинки складками, в поясе джинсы сели нормально. Он посмотрел на себя в узкое зеркало и сразу отвернулся.

— Длинные, — сказала мать.

— Подошьёте, — ответил продавец. — Пояс — главное. Из пояса потом ткань не достанете.

У женщины не хватало денег. Она попросила оставить джинсы до завтра, объяснила, что муж получает аванс утром. Продавец выслушал и покачал головой.

— Без денег не отложу. Двадцать рублей оставите — заверну и уберу. Не придёте завтра, буду держать ещё день. Потом продам, а двадцать верну, когда зайдёте.

Женщина переспросила дважды, взяла сына за рукав и увела к выходу. Продавец свернул джинсы, завернул в газету и только после этого посмотрел на меня.

— Андрюха. Я уже думал, ты так и будешь возле часов стоять.

Лицо было знакомым, имя — нет.

Он продолжил, не дожидаясь вопроса:

— Аркадий вчера приходил два раза. Завтра после четырёх, один. Он это отдельно велел передать. И Серёга здесь с обеда. У него деньги в кармане, он ими уже весь рынок замучил.

— Здесь я, — сказал кто-то за спиной.

Невысокий парень в светлой кепке встал рядом. В руке он держал сложенные вчетверо трёшки. Сначала посмотрел на меня, потом на продавца.

— Андрюха, я тебя второй день ищу. Вчера пришёл — нет. Сегодня к Коле сходил, он сказал, что тебя не видел, хотя я у него полчаса сидел. Ты мне только скажи: штаны у тебя или уже отдал?

Серёга. Тёмные новые левисы, ещё жёсткие, с красным флажком на кармане. Размер заметно шире моего. Газетный свёрток лежал в шкафу за журналами.

— У меня. В восемь принесу к общежитию.

Серёга не отдал деньги.

— Сначала покажешь. Ты не обижайся, но я два дня с этими двенадцатью рублями хожу. В столовую не захожу, сигареты у ребят стреляю. Вчера уже решил, что ты продал другому и не знаешь, как сказать.

— Не продал.

— А куда пропал?

— На работу устроился. Восьмая промтоварная, учётчиком.

Серёга посмотрел внимательнее, будто проверял, не шучу ли я.

— Ладно. В восемь буду у проходной. Если задержишься, я поднимусь наверх.

Он ушёл, не попрощавшись. Продавец проводил его взглядом.

— Он эти джинсы с августа ждёт. Мои индийские ему не предлагай. Он не ткань покупает, ему этот красный ярлычок нужен.

Он развернул перед следующим покупателем ремень, но через несколько секунд снова наклонился ко мне.

— И ещё. Сегодня про тебя спрашивал один. Невысокий, коричневая куртка. Хотел знать, с кем ты обычно говоришь и когда приходишь. Я сказал, что у меня покупатели, а не список знакомых.

— Долго стоял?

— Пока я не спросил, что ему продать. После этого ушёл к пластинкам. На товар он не смотрел.

Женщина с сыном не дошла до ворот. Вернулась одна, торопясь. Положила на прилавок двадцать рублей.

— До завтра. Муж утром получит, я после работы зайду.

Продавец пересчитал деньги, завернул их отдельно и убрал джинсы под прилавок. К прилавку сразу подошёл мужчина и спросил, нет ли таких же на размер больше.

Я вышел через мясные ряды. У стены стояли пустые деревянные клетки, за ними курили грузчики. Оттуда просматривались остановка и часть улицы. ЕрАЗа не было. Мужчины в коричневой куртке тоже. Трамвай подошёл почти сразу. Я снова пропустил первый и сел в следующий.

На площадке четвёртого этажа у моей двери стояла девушка, которую я не помнил. Короткий жакет из рыжего вельвета, кремовая водолазка, тёмно-синяя джинсовая юбка. Дымчатые колготки, высокие коричневые сапоги. На плече большая сумка из мягкого кожзама. Тёмные волосы лежали на плечах; глаза были подведены, губы тёмные.

Двое парней спускались по лестнице и оба на неё оглянулись. Она их не заметила. Увидев меня, шагнула навстречу.

— Громов, ты где был? Вчера после смены пришла — закрыто. Сегодня утром — опять. Я в субботу должна деньги отдать, товар у тебя, а тебя нет.

Она говорила не громко, но быстро, будто всю дорогу удерживала этот разговор.

— Вчера устроился. Сегодня с утра был на базе.

— Куда устроился?

— На базу.

Она подошла ближе и взялась за край моего воротника.

— Стой. У тебя тут нитка.

Лицо оказалось рядом. Я решил, что это привычное движение между людьми, которые давно друг друга знают. Наклонился и быстро поцеловал её.

Она отшатнулась.

— Ты что делаешь?

Я не успел ответить. Ладонь ударила по щеке. Девушка сразу отдёрнула руку. Несколько секунд смотрела на меня, потом на свою ладонь. Сверху хлопнула дверь. Кто-то начал спускаться.

— Открывай, — сказала она тише. — Здесь сейчас все выйдут.

Я отпер комнату. Она вошла, поставила сумку на стол и осталась в пальто.

— Я не понимаю, что с тобой происходит. Два дня тебя нет, потом ты встречаешь меня как…

Она не договорила, расстегнула сумку и достала тонкий полиэтиленовый пакет.

— Ладно. Сначала товар. У меня времени нет.

Из пакета она вынула две плоские польские коробки — тушь и тени. На донышке туши была наклейка с мелким шрифтом. Цифры сложились сами: имя из засаленной книжки, столбик рядом — «косметика, семь». Долг ниже, другими чернилами — три.

— Лена.

Она остановилась, держа коробку в руке.

— Ну да, Лена. Ты это сейчас вспомнил или прочитал где-то?

— Вспомнил.

Она не поверила, но спорить не стала. Села на край стула, положила тушь рядом с тенями.

— Эту одну не отдавай. Начнут открывать, проверять щёточку. Один раз откроют, второй — и потом скажут, что подсохла. Вместе с тенями проще. Тени сами идут хуже, но коробки одинаковые, женщина возьмёт комплект, если не помяты.

Она провела пальцем по крышке.

— И не клади под книги. В прошлый раз угол продавил. Я потом полрубля уступила.

— За обе семь?

— Семь. И три ты должен с прошлой недели. В пятницу после семи мне нужны десять рублей.

— Принесу.

Лена посмотрела не на меня, а на пустую полку в шкафу.

— Я уже один раз попросила человека подождать. Он согласился до субботы. Второй раз я к нему не пойду, Андрей. Если не продашь, всё равно вернёшь мои семь. Остальные три — старый долг.

— Понял.

— Не говори «понял» так быстро. Я тебе это уже объясняла.

Она начала складывать коробки обратно, потом передумала и подвинула пакет ко мне.

— Оставляю. В пятницу зайду сама. Если тебя не будет, подожду внизу десять минут и заберу товар у Галины Петровны. Ей скажу, что это мои вещи.

Она закрыла сумку, встала и только у двери посмотрела на мою щёку.

— Сильно?

— Нормально.

Она потёрла ладонь большим пальцем и отвела глаза.

— Я не собиралась.

Я ничего не ответил. Лена задержалась на секунду, потом открыла дверь.

— В пятницу, после семи.

Каблуки простучали по коридору и стихли на лестнице. В книжке было только: семь рублей за косметику и три рубля долга; про их знакомство прежний Громов ничего не записал.

До восьми оставалось двадцать минут. Я достал из шкафа газетный свёрток. Внутри лежали тёмные жёсткие джинсы с красным флажком Levi’s на заднем кармане. Я завернул джинсы по старым сгибам и спустился.

Серёга ждал не у самой двери, а сбоку, возле водосточной трубы. Синюю сумку он держал под мышкой и всё время проверял карман куртки. Увидев газетный свёрток, он шагнул ко мне и сразу протянул обе руки.

— Подожди. Я сначала посмотрю.

Я отдал ему джинсы. Серёга надорвал газету с одного края, вытащил пояс и долго искал красный флажок. Потом провёл пальцем по шву заднего кармана и только после этого расправил плечи.

— Эти. Я уже думал, ты кому-нибудь сверху пятёрку взял и мои отдал.

— Не отдавал.

— Я в субботу к ребятам иду. Уже сказал, что приду в них. Мать деньги увидела, спрашивает: если штаны у продавца, почему двенадцать рублей третий день лежат у меня? Я сказал, что человек занят. Она ответила: «Очень удобно устроились оба». Теперь каждый вечер пересчитывает вместе со мной.

Он полез во внутренний карман и достал четыре трёшки, сложенные по одной.

— Вот. Пересчитай. Я их отдельно держал. Сегодня в булочной чуть не полез за ними, хорошо верхнюю увидел.

Я пересчитал деньги. Все четыре купюры были на месте. Серёга аккуратно сложил джинсы пополам, но в узкую сумку они не вошли. Он попробовал ещё раз, уже боком, и попросил подержать ручки.

— Ты вчера на рынке меня вообще узнал?

— Не сразу.

Он перестал заталкивать свёрток и посмотрел на меня.

— Я заметил. Решил, ты цену поднял и тянешь, потому что сказать неудобно. Потом решил, что уже продал. С тобой за один вечер можно много чего решить.

— День был дурной.

— У меня тоже. Я к Коле ходил, он чай пил и делал вид, что не знает, где ты. В следующий раз скажи хотя бы, когда появишься.

— Скажу.

Он наконец уложил джинсы, застегнул сумку и, уже отойдя на несколько шагов, обернулся.

— В субботу спросят, где достал. Я тебя называть не буду.

— И не надо.

Серёга кивнул и пошёл к остановке. Сумку он держал перед собой, чтобы она не била по ноге.

В комнате я высыпал на стол мелочь и все купюры из карманов. Пересчитал два раза: сорок три рубля семьдесят девять копеек. Десятка Коле, десятка Лене и восемь рублей за койко-место лежали отдельно; своими деньгами я их больше не считал. На трамвай, еду и папиросы оставалось негусто.

В записной книжке я зачеркнул Серёгу. Ниже написал: «Аркадий — пятница, после четырёх, один». Рядом: «индийские — 145; левисов нет». Снизу хлопнула входная дверь. Я подошёл к окну, не зажигая свет. Серый ЕрАЗ стоял у глухой стены напротив общежития. Правое крыло с вмятиной было обращено к подъезду. В кабине никого нельзя было разглядеть.

Я отошёл от окна и задёрнул занавеску. Минуту внизу было тихо. Потом мотор закашлял, набрал обороты, и фургон уехал.