Тридцатого декабря, в воскресенье, я приехал в ресторан к одиннадцати.

Сорок восемь зонтов уже стояли в кладовой двумя рядами. Людмила Марковна сверила накладную, футляры и подписи; возле печати чернила ещё блестели. Борис Евгеньевич открыл один зелёный зонт, подержал над головой, будто проверял не механизм, а размер, и дважды нажал кнопку.

— Нормально.

Он поставил зонт обратно и подвинул мне акт. Я расписался в своей строке.

— По зонтам всё, — сказал Борис Евгеньевич. — Хорошо сработал.

Из внутреннего кармана он достал конверт, отсчитал триста шестьдесят рублей и положил деньги на край стола. Людмила Марковна уже убирала накладную в папку и не смотрела в нашу сторону.

Я пересчитал купюры один раз и убрал во внутренний карман. Вместе с тем, что лежало у меня с утра, набиралось под семьсот.

Из зала донёсся звон посуды. Настя прошла мимо открытой двери с подносом, увидела меня и на секунду замедлила шаг. С кухни уже звали её по имени. Она чуть подняла брови, я кивнул, и она пошла дальше.

Борис Евгеньевич натянул перчатки.

— Орлов у входа. Куда подбросить?

Я вспомнил последнюю незачёркнутую строку в книжке. Коля — сто девяносто.

— К Рижскому рынку.

Борис Евгеньевич на секунду задержал на мне взгляд, но спрашивать не стал.

Орлов ждал у тротуара. На пассажирском сиденье лежала свёрнутая газета, на панели — две карамельки в прозрачных обёртках. Я сел сзади, убрал конверт глубже во внутренний карман и назвал рынок.

— За покупками? — спросил Орлов, выруливая из двора.

— За долгом.

Он покосился в зеркало. Орлов хмыкнул и больше не спрашивал.

Дальше мы ехали молча. У Садового кольца стояли машины с ёлками на крышах, у гастрономов тянулись очереди. Орлов высадил меня возле трамвайной остановки и сказал, что к вечеру будет в ресторане, если понадобится машина. Я ответил, что не понадобится.

На рынке было тесно. Между рядами шли с сетками, коробками и свёрнутыми в газету бутылками. Возле мясного павильона женщина придерживала локтем банку майонеза, пока муж завязывал сумку. У правого столба торговали ремнями и застёжками. Аркадия на привычном месте не было.

Колю я увидел дальше, возле ряда с батарейками. Перед ним стояли две женщины, и он показывал им одинаковые лезвия, уверяя, что одно немецкое. Женщины не верили и просили коробочку.

Я не успел подойти.

Васька появился сбоку, между прилавком с гребёнками и пустыми ящиками. На нём была слишком большая телогрейка, рукава закрывали пальцы. Он увидел меня, вскинул голову и сразу посмотрел к главным воротам.

— Дядь Андрей, не туда.

Он не остановился. Прошёл мимо, будто обращался к кому-то за моей спиной, и только у следующего ряда добавил:

— Валите. Сейчас.

У ворот уже стояли двое в форме. Ещё трое вошли со стороны мясного павильона. По рынку пошло движение, которое сначала можно было принять за обычную толчею: кто-то поднял сумку с земли, кто-то закрыл чемодан, кто-то вдруг вспомнил о другом выходе. Потом мужчина возле часов схватил картонную коробку и побежал. Его остановили у ограды.

Коля перестал искать клеймо на лезвиях. Одну коробочку он успел убрать под прилавок, вторую оставил в руке. Женщины рядом с ним отступили и сразу оказались за спинами двух сотрудников.

Я повернул к выходу между павильонами. Оттуда навстречу уже шёл молодой милиционер в коротком полушубке.

— Документы.

Паспорт лежал во внутреннем кармане вместе с деньгами. Я расстегнул куртку осторожно, чтобы не вытащить конверт следом, и подал паспорт.

Милиционер прочитал фамилию, посмотрел на меня, потом снова в паспорт.

— На рынке что делаете?

— Просто шёл через рынок.

— Куда?

— К метро.

За его плечом Коля стоял у прилавка, руки уже держал на виду. Аркадия вывели из соседнего ряда вместе с клеёнчатой сумкой. Чуть дальше сидел Рафик, которого я несколько раз видел рядом с Аркадием. Расстёгнутое пальто распахнулось, перед ним на газете лежали часы, две пачки сигарет и горсть мелочи.

— В отделении объясните, — сказал милиционер.

Он вернул паспорт не мне, а человеку в сером пальто, который записывал фамилии в лист.

— Там разберутся.

Васьки нигде не было.

Нас вывели через боковые ворота. Продавцов с сумками посадили в милицейский автобус, остальных — в другой, без решёток. Я оказался у окна. Через проход сидел Коля. Он посмотрел на меня один раз и отвернулся. Аркадия посадили впереди; клеёнчатую сумку держал сотрудник. Рафик всё ещё пытался застегнуть пальто, но одна пуговица не попадала в петлю.

Автобус тронулся. Коля провёл ладонью по колену, будто стирал с брюк пыль, посмотрел на меня и едва заметно качнул головой. Я ответил тем же. Сотрудник у двери заметил движение.

— Разговоры прекратили.

Я нащупал через куртку конверт. Купюры лежали плоско, но теперь казалось, что карман оттягивает половину пальто. Триста шестьдесят от Бориса, мои деньги, которые я зачем-то не оставил в общежитии, — под семьсот рублей. Почти пять нынешних окладов. Через несколько минут всё это предстояло выложить на металлический лоток и объяснять человеку, которому воскресная прогулка учётчика на больничном могла показаться неубедительной.

Райотдел я узнал ещё из автобуса.

Во дворе стояли две милицейские машины и зелёный «Москвич». У стены курил дежурный водитель. Нас заводили партиями. В знакомом коридоре пахло как и в прошлый раз мастикой для пола и табаком.

Колю увели направо. Аркадия посадили на скамью возле кабинета дежурного. Рафик остался у окна под присмотром молодого сержанта. Их разводили так, чтобы никто не мог договориться хотя бы взглядом.

Меня посадили в конце коридора. Паспорт лежал у дежурного под стеклом. Дверь кабинета Сорокина была закрыта. За ней несколько раз зазвонил телефон, потом послышался его голос, но слов я не разобрал.

Через полчаса вышел сотрудник с папкой.

— Громов Андрей Викторович.

Я встал.

В кабинете Сорокина второй стол придвинули к окну. За ним сидел молодой лейтенант и заполнял протокол. Перед ним лежал пустой металлический лоток.

Сорокин поднял голову от списка.

— Громов. Опять вы.

— Здравствуйте, Михаил Ульянович. Нашего с кисточкой.

— Не паясничайте. Садитесь.

Я сел. Лейтенант подвинул лоток ближе.

— Содержимое карманов сюда. Деньги отдельно.

Я расстегнул куртку. Сначала положил на стол спички, ключ от комнаты, карандаш и сложенный список адресов. Внутренний карман остался последним.

В коридоре хлопнула дверь. Кто-то сказал:

— Константин Сергеевич, машину ОБХСС во двор поставить?

— Ставьте у стены. ЕрАЗ не выпускать.

Голос я узнал раньше, чем человек появился в дверях.

Коричневая куртка была расстёгнута. Газеты и папки при нём не было; только тонкий кожаный портфель, который он держал под мышкой. Лицо оказалось обычнее, чем запомнилось: невысокий лоб, коротко подстриженные волосы, усталые глаза. Он посмотрел на меня без удивления.

Он опустил взгляд на мои ботинки, потом на внутренний карман и только после этого — в лицо. В таком же порядке смотрел мужчина с газетой у стеклянных дверей «Интуриста».

Сорокин отложил ручку.

— Костя, ты с первого курса так и не научился стучать.

— Я к тебе не в гости.

Он вошёл, прикрыл дверь ногой и кивнул на меня.

— Этого отпускай. Мелкая сошка.

Лейтенант убрал руку от лотка. Я оставил ладонь во внутреннем кармане.

Сорокин посмотрел сначала на Константина Сергеевича, потом на лейтенанта.

— Какая ещё сошка? При нём что-нибудь было?

Лейтенант заглянул в лист.

— Паспорт. Товара при нём нет. До досмотра не дошли.

— И не надо, — сказал Константин Сергеевич. — Он нам даже помог. По его маршрутам до нужных людей дошли. Сам чистый.

Он поставил портфель на край второго стола. На рукаве возле локтя темнела мокрая полоса от снега, и несколько капель уже упали на бумаги.

— Ещё раз попадётесь в такой компании — оформим по полной. Сегодня идите.

Сорокин откинулся на спинку стула.

— Ты ко мне распоряжаться приехал?

— Мне с тобой поговорить надо. Новый год где встречаешь?

— Здесь. С восьми вечера до восьми утра.

Константин Сергеевич усмехнулся.

— На курсе ты от дежурств бегал. Первого отоспишься и к четырём приезжай. Баню затоплю, салаты всё равно не съедим. Заодно про место поговорим. У нас после праздников человек уходит.

Сорокин перевёл взгляд на меня.

— Не при задержанных.

— Так отпусти задержанного.

Константин Сергеевич забрал портфель. У двери задержался.

— Михаил, ЕрАЗ пусть до утра стоит. Водителя отдельно пиши, он уже начал путаться.

Когда дверь закрылась, Сорокин ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом взял мой паспорт со стола и раскрыл на первой странице.

— Интересный вы всё-таки человек, Андрей Викторович.

Я вынул руку из кармана. Деньги так и остались внутри.

Сорокин вернул паспорт.

— Идите. Но мы с вами ещё встретимся.

В коридоре Колю уже посадили рядом с Аркадием. Рафик писал объяснение у подоконника, прижимая лист ладонью. Когда я вышел из кабинета, он оторвался от бумаги. Аркадий перестал теребить ручку клеёнчатой сумки. Коля смотрел на меня так, будто я вышел не через дверь, а сквозь стену.

Я думал что-то сказать, но сержант шагнул между нами. Все трое проводили меня до выхода взглядом.

Возвращаться и требовать за Колю было нечего: я не знал ни статьи, ни человека, которому мог бы позвонить, а лишнее объяснение только связало бы нас крепче. Его сто девяносто рублей оставались долгом, но вытаскивать самого Колю из отделения я не собирался.

На улице стемнело рано. Я постоял у крыльца, потом отошёл к ограде и закурил. Папироса отсырела в кармане и тянулась плохо. Во дворе возле стены действительно стоял светло-серый ЕрАЗ с вмятым правым крылом. Рядом с ним двое сотрудников снимали номера с пломбы. Зелёного «Москвича» уже не было.

Конверт Бориса лежал на месте. Я проверил это один раз и больше к карману не прикасался.

До «Рижской» дошёл пешком. У входа продавали последние газеты; на стенде крупно стояло: «Сегодня открыта Калининская линия Московского метрополитена». Люди останавливались, читали заметку и тут же спускались вниз, будто поезд мог уйти без них.

Первый состав я пропустил. На втором доехал до «Проспекта Мира», перешёл на кольцевую и вышел на «Таганской». В переходе висели свежие указатели к «Марксистской», края жёлтой плёнки ещё отходили от стены.

Наверх никто не шёл. Поток сворачивал к новой станции.

На платформе было тесно, но не по-рабочему. Несколько человек держали фотоаппараты, детей ставили возле новой схемы, пожилые читали названия станций вслух. Женщина с ёлкой под мышкой несколько раз повторила: «Шесть станций», будто ей продали больше, чем обещали.

Я вошёл в вагон вместе со всеми.

Пахло новой краской, ёлками, мандаринами. На «Площади Ильича» почти весь вагон вышел, оглядел стены и вернулся обратно. На «Авиамоторной» люди запрокидывали головы к потолку. Мальчик возле двери спросил отца, успели ли построить линию специально к Олимпиаде. Отец поправил ему шарф и сказал, что строили для людей, а к Олимпиаде просто торопились.

На «Новогирееве» я не поднялся наверх. Перешёл на другую платформу, сел в обратный поезд и только тогда заметил, что пальцы больше не дрожат.

На «Марксистской» вышел вместе с семьёй, которая всю дорогу спорила, считать ли поездку прогулкой. На улице снег прекратился. По Садовому кольцу машины шли медленно, на крышах везли ёлки. Один мужчина нёс дерево верхушкой вперёд и при каждом повороте сметал снег с чужих пальто. Жена шла за ним и молча стряхивала иголки с рукава.

Я доехал до Площади Революции и вышел к ГУМу.

Света было меньше, чем в той Москве, которую я помнил. Никто не стоял посреди прохода с телефоном. Люди тащили торты в перевязанных коробках, банки горошка в сетках, бутылки шампанского в бумаге. Перед витриной с игрушечной железной дорогой мальчик тянул отца за рукав; отец держал по сумке в каждой руке и разворачивался целиком, чтобы посмотреть на маленький поезд.

У гастронома очередь загибалась вдоль стены. Из дверей выходили с сетками мандаринов. Я купил полтора килограмма. Бумажный пакет начал расходиться у дна ещё на улице, и пришлось разложить мандарины по карманам. Внутренний с деньгами я не тронул.

До Пушкинской дошёл пешком. Возле памятника женщина поставила сына на парапет и поправляла ему воротник перед снимком. Мальчик терпел, пока она застёгивала верхнюю пуговицу, потом показал фотографу язык. Мать этого не увидела.

Я сел на край скамейки и очистил один мандарин. Кожура лопнула легко; запах сразу перебил табак, мокрую шерсть райотдела и холодный металл лотка. Рядом две девушки делили список продуктов и никак не могли решить, кто достанет майонез.

В общежитие я вернулся затемно.

У вахты Лена разбирала авоськи. На столе стояли банки, картошка, яйца и два батона. Галина Петровна записывала, кто принёс посуду в актовый зал, и одновременно ругалась с Петровичем из-за недостающих стульев.

Лена посмотрела на мои оттопыренные карманы.

— Ты где был?

— Гулял.

— С мандаринами?

Я выложил их на стол. Один успел лопнуть и оставил на подкладке мокрое пятно.

Лена взяла целый, поднесла к лицу и вдохнула.

— Хорошо. Бери картошку.

Она поставила мне в руки авоську, сама забрала банки и пошла к лестнице.

— Куда?

— На кухню. Завтра никто чистить не будет.

На кухне уже шумела вода, две женщины резали колбасу прямо на газетах, у окна остывала кастрюля свёклы. Я сел напротив Лены и взял нож. За стеной двигали столы, пробовали радиолу и звали Петровича.

К десяти картошка была готова. Мандарины лежали в общей миске, и каждый, кто проходил через кухню, брал по одному.