Двадцать восьмого декабря без четверти девять Зоя заглянула ко мне в комнату.

— Громов, к телефону. С базы.

На вахте Галина Петровна положила трубку рядом с журналом и подвинула её ко мне.

— Андрей, привет. Ты что, до сих пор не на работе? — спросила Юля.

— Конечно. Я на больничном.

— А вчера?

— А вчера вы меня сами вытащили.

— На Новый год больничных у Дедов Морозов не бывает, — хмыкнула она. — Ладно, сегодня можешь не приходить. Степанов вышел.

— Отлично.

— Я вообще не сомневалась, что любое отлынивание от общественной работы доставляет тебе истинное удовольствие.

— Наконец-то ты это поняла.

Юля положила трубку.

Я сразу набрал ресторан. Борис Евгеньевич ответил не сам; несколько секунд в трубке переставляли аппарат, потом послышался его голос.

— Нашёл возможную партию, — сказал я. — Пока не видел. Нужна заявка ресторана на сорок восемь складных зонтов.

— Куда привезти?

— В общежитие. Потом меня надо подбросить к седьмой галантерейной базе.

— Орлов будет минут через двадцать. Сумму узнаешь — позвонишь.

До Нового года оставалось три дня, до сдачи зонтов — два. Дальше время считалось уже не датами, а машиной, заявкой и часами складской комиссии.

Тёмная «Волга» остановилась возле общежития в начале десятого. Водитель вышел, положил на крышу машины плотный конверт и проверил номер дома, хотя я уже шёл к нему через двор.

— Громов?

— Да.

Он передал мне заявление с подписью Людмилы Марковны и круглой печатью ресторана, дождался, пока я прочту количество, и открыл переднюю дверь.

— Седьмая галантерейная?

— Она.

— Тогда садитесь. Орлов я.

На сиденье лежала свёрнутая «Вечерняя Москва», под ней — шерстяные перчатки. Орлов убрал газету назад, завёл двигатель и выехал со двора раньше, чем я успел застегнуть пальто.

— Дверь прижмите, — сказал он. — На кочках отходит.

«Волга» прошла вдоль трамвайных путей и свернула к центру. Орлов вёл одной рукой, второй время от времени поправлял зеркало. На мизинце правой руки не было ногтя, и руль он придерживал основанием ладони.

У кинотеатра ещё висела афиша «Каскадёров». Орлов проводил её взглядом.

— Смотрели?

— Летом.

— Я два раза ходил. Сначала с женой, потом наших из гаража повёл. После второго раза они неделю собирались переворачивать машину. Начальник на ночь ключи от всех гаражей уносил.

Он пропустил троллейбус, перестроился и некоторое время молчал, пока дорога не освободилась.

— Я до ресторана в съёмочных группах ездил. Не каскадёром, машины подавал, аппаратуру возил, плёнку. На «Гонщиках» снимали разговор в «Москвиче». Обычный разговор, Янковский с Ферапонтовым едут. Заднее стекло сняли, крышку багажника тоже. Оператора уложили в багажник, с ним ещё двоих — одному камеру держать, второму оператора, чтобы не вывалился. На заднее сиденье поставили танковый аккумулятор: света не хватало.

Орлов показал свободной рукой высоту аккумулятора и тут же вернул ладонь на руль.

— Дорогу перекрыли, милиция с двух сторон. Поехали. Актёры разговаривают, трое сзади лежат, аккумулятор между спинками ездит. И откуда-то автобус. Проскочил пост и вылез прямо им навстречу.

Из ворот стройки впереди медленно показался задний борт самосвала. Машина выходила на улицу задом; водитель смотрел в левое зеркало и «Волгу» не видел.

Орлов коротко посигналил, сбросил скорость и ушёл вправо, в промежуток между самосвалом и стоявшим автобусом. Конверт с заявкой соскользнул у меня с колен. Я поймал его возле педалей.

Самосвал остановился уже поперёк полосы. Орлов посмотрел на него в зеркало, дождался, пока я выпрямлюсь, и снова включил третью.

— Там скорость была больше. Ферапонтов вывернул руль, «Москвич» лёг на крышу и ушёл в кювет. Тех троих из багажника раскидало по дороге. Подбежали — никто не шевелится. Кто-то из группы первым делом сказал: «Всё, Янковский погиб. Картину переснимать».

У перекрёстка загорелся красный. Орлов остановился, протёр ладонью запотевший угол стекла.

— Потом из машины мат. Сначала один, потом второй. Янковский вылез через окно, Ферапонтова вытянул. Аккумулятор перевернулся, кислота пошла по сиденью. Пока их осматривали, спортивные костюмы начали расползаться. Рукав потянешь — ткань в руке остаётся. А оператор, которого из багажника выбросило, встал и сразу к камере. Сам весь в грязи, губа разбита, а он объектив тряпкой вытирает.

Светофор переключился. Орлов тронулся плавно, уже без прежней спешки.

— Сцену в картину вошла?

— Вошла другая. Смотришь — двое едут, разговаривают. Ничего особенного.

Он больше к фильму не возвращался. Возле базы остановил машину у самого сугроба, забрал с панели пропуск и показал на конверт.

— Когда сумму узнаете, звоните Борису Евгеньевичу. Если опять меня пришлют, скажете Орлову. А то посадят человека, который эту базу с овощной перепутает.

Я записал фамилию на обороте заявления.

За длинным серым забором сцепляли вагоны; после каждого удара в будке проходной дрожало стекло. Вахтёр прочитал название ресторана, записал номер заявления и позвонил на четвёртый склад.

Нина Сергеевна вышла через несколько минут. Сначала посмотрела на пластырь, потом на меня.

— Дед Мороз?

— Вчера был. Сегодня зонты посмотреть.

Я протянул заявление.

Она прочла количество и сложила лист пополам.

— На сорок восемь. Пойдёмте. Только предупреждаю: на пятьдесят исправных уже есть письмо. Машину обещали к двенадцати.

У склада стояли три длинных короба. Футляры лежали отдельно, в двух деревянных ящиках. Кладовщик принёс карточку партии, кусачки и пустой ящик для неисправных. Проволока на первом коробе была затянута так, что он дважды менял положение кусачек.

Первые зонты открывались легко. Мы нажимали кнопку, проверяли фиксатор, складывали и открывали ещё раз. Нина Сергеевна сверяла номер с карточкой, я подбирал футляр. На шестом зонте кнопка запоздала, купол раскрылся рывком.

— Этот отдельно, — сказала она.

Кладовщик положил его в пустой ящик.

Со стороны конторы подошёл мужчина в коричневом пальто. Под мышкой он держал синюю папку.

— Нина Сергеевна, письмо привёз. Машина через сорок минут.

Она не оторвалась от карточки.

— Положите в конторе.

Мужчина увидел заявление ресторана у неё в руке.

— Мы же договорились на пятьдесят.

— На пятьдесят исправных. Сначала проверим, сколько их здесь.

— Остаток оформите актом.

Нина Сергеевна нажала кнопку на следующем зонте. Он открылся нормально, но одна спица вышла из кармана на ткани.

— Вот остаток, — сказала она кладовщику. — Туда же.

Мужчина постоял рядом, потом отошёл к стене и раскрыл папку. Письмо у него было готово, водитель ждал звонка, поэтому он не торопил нас словами; только всё чаще смотрел на часы.

В первом коробе неисправных оказалось три. Во втором чаще попадались перепутанные футляры. На синем зонте висела бордовая бирка, два клетчатых не помещались в короткие чехлы. Один футляр разошёлся по шву, другой был испачкан машинным маслом.

К половине двенадцатого на площадке образовались три ряда. Нина Сергеевна подвела карандашом итог:

пятьдесят шесть исправных;

восемь требующих ремонта;

шесть на детали.

Футляров оказалось шестьдесят четыре. Два были рваными, два — короткими.

Мужчина в коричневом пальто сразу подошёл к исправному ряду.

— Пятьдесят беру отсюда.

— А остальные двадцать? — спросила Нина Сергеевна.

— После инвентаризации составите акт.

Она потёрла ладонью поясницу и посмотрела на часы над воротами.

— Завтра мне опять собирать комиссию. Товаровед в отпуске, Георгий Павлович на игрушках, а я Светку к матери обещала отвезти.

— У меня письмо, — сказал мужчина. — Мне тоже перед Новым годом не из любви сюда ездить.

Нина Сергеевна послала кладовщика за директором.

Директор пришёл без пальто, в сером халате поверх костюма. Просмотрел карточку, заявление ресторана и письмо второго магазина.

— Мне всё равно, кому отпускать, — сказал он. — В половине второго начинаем оформление. Есть документы на всю партию — закрываем всю. Нет — пятьдесят уходят по письму. В два ворота закрываю, у меня инвентаризация.

Нина Сергеевна провела ногтем по строке с остатком.

— Тогда завтра опять комиссия.

— Значит, завтра комиссия. И квартальную премию складу не подпишу, пока этот акт не закроете.

Она отвернулась к коробам. Мужчина с папкой убрал письмо обратно и пошёл к проходной встречать машину.

Я ещё раз посмотрел на три ряда. Ресторану требовалось сорок восемь хороших зонтов. После этого у меня оставались восемь исправных, восемь ремонтных и шесть на детали.

— Пятьдесят пока не отпускайте, — сказал я. — Заберу всю партию.

Директор положил моё заявление поверх карточки партии.

— Документы на ресторанную часть и получатель — до половины второго. Остаток комиссия может передать в уценённый магазин торга. Георгий Павлович должен подписать качество.

— Цена?

— Сорок восемь исправных по пятнадцать. Семьсот двадцать. За остаток по карточке выходит триста двадцать.

— За всё девятьсот.

Директор покачал головой.

— Двадцать два за сто восемьдесят я не проведу.

— Двести двадцать.

Он перевёл взгляд на повреждённые футляры.

— Двести сорок. Если Георгий Павлович подпишет. Всего девятьсот шестьдесят.

— Хорошо.

Телефон в конторе стоял между счётами и стаканом с карандашами. Я набрал ресторан.

— Борис Евгеньевич, сорок восемь зонтов — семьсот двадцать рублей. Нужны расчётный чек и доверенность на Орлова. До половины второго.

— База та же?

— Да. И по дороге надо забрать представителя комиссии из центрального магазина.

Борис Евгеньевич попросил адрес, повторил фамилию Орлова и положил трубку.

Когда я вышел, у боковых ворот уже стоял крытый грузовик. Мужчина в коричневом пальто разговаривал с водителем. Кладовщик выкатил пустую тележку, но дверь склада Нина Сергеевна не открыла.

«Волга» появилась около половины первого. Орлов подал мне конверт через открытое окно.

— Чек на семьсот двадцать, доверенность на меня. Паспорт здесь. Кого забираем?

— Георгия Павловича. Центральный магазин.

— Садитесь.

В магазине перед Новым годом было теснее, чем на рынке. У кассы продавали наборы ёлочных игрушек; женщины держали коробки вертикально и смотрели через прозрачные крышки, не разбит ли верхний шар.

Георгий Павлович сидел в подсобке на корточках возле трёх ящиков и записывал номера в тетрадь. На верхнем мелом стояло «ГДР», ниже — «бой 3».

— На четвёртом складе ждут комиссию по зонтам, — сказал я. — Если до половины второго не вернёмся, пятьдесят исправных уйдут другому магазину, а остаток останется Лапшиной.

Он продолжил писать.

— Я говорил: после двух.

— Чек и доверенность уже в машине. Директор согласен закрыть всю партию, если вы подпишете качество.

Георгий Павлович поставил точку, закрыл тетрадь и посмотрел на часы.

— У меня два короба не приняты.

Из торгового зала заглянула продавщица.

— Георгий Павлович, я номера перепишу. Идите уже. Они вас всё равно не оставят.

Он поднялся, отряхнул колени, взял пальто и папку.

В «Волге» Георгий Павлович сел сзади. Орлов выехал со двора и включил радио. Диктор читал последние известия: Кабульское радио передало заявление правительства Афганистана, в котором говорилось о просьбе к Советскому Союзу оказать срочную политическую, моральную и экономическую помощь, включая военную.

Орлов прибавил громкость. Георгий Павлович перестал застёгивать пальто.

Сообщение закончилось, заиграла музыка. Он всё ещё держал пуговицу двумя пальцами.

— У меня сын в Витебске служит, — сказал он. — Старший лейтенант, в десанте. В ночь с десятого на одиннадцатое подняли по тревоге. Успел жене позвонить: учения, к Новому году не ждите. Больше не звонил. Она вчера до полуночи телефонистку мучила.

Орлов посмотрел на него в зеркало.

— Дозвонилась?

Георгий Павлович покачал головой и наконец застегнул пальто.

— В штабе говорят, сведений нет. Как будто дивизия вместе с аэродромом пропала.

Витебская дивизия уже была в Афганистане. Георгий Павлович смотрел в окно. Я промолчал.

На перекрёстке впереди встал троллейбус. Машины начали собираться в два ряда. Орлов выключил радио, свернул во двор булочной и повёл «Волгу» вдоль разгрузочных ворот. У арки пришлось остановиться: молоковоз сдавал к рампе. Орлов дважды коротко посигналил, потом сам сдал назад, пропустил его и выехал на соседнюю улицу.

Георгий Павлович посмотрел на часы.

— Без десяти половина второго.

Орлов ничего не ответил. На свободном участке он прибавил скорость.

К базе вернулись без пяти половина второго. Грузовик другого магазина стоял задним бортом к складу. Возле ворот лежали две связки ремней, на тележке уже стоял первый короб. Мужчина в коричневом пальто увидел Георгия Павловича и закрыл папку.

Директор ждал в конторе. Орлов предъявил паспорт, доверенность и расчётный чек. Георгий Павлович осмотрел по одному зонту из каждого ряда, проверил футляры и подписал акт. Директор вписал две позиции:

сорок восемь исправных — семьсот двадцать рублей;

двадцать две единицы смешанного качества — двести сорок рублей.

— Всего девятьсот шестьдесят, — сказал он и передал бумаги Нине Сергеевне.

Орлов расписался в ресторанной накладной по доверенности. Двадцать два зонта по акту передали в магазин уценённых товаров того же торга; касса находилась в соседнем корпусе. Я заплатил двести сорок рублей и получил товарный чек на своё имя.

Когда вернулся, мужчина в коричневом пальто стоял возле пустой тележки. Нина Сергеевна отдала ему письмо с пометкой директора.

— Партия закрыта целиком. Сегодня отпуска не будет.

Он прочёл пометку, убрал лист в папку и пошёл к грузовику. Водитель захлопнул задний борт.

Инвентаризация уже началась, поэтому вывоз перенесли на утро. Сорок восемь уже полученных рестораном зонтов поставили отдельно под накладную, двадцать два — под мой товарный чек. Нина Сергеевна привязала к обоим рядам новые ярлыки и расписалась на каждом.

У телефона в конторе я набрал Карена. В трубке несколько раз ударило железо.

— Андрей, мы же договорились.

— Про машину. Машина не нужна. Можно до второго поставить у тебя два короба?

Карен помолчал.

— Вдоль дальней стены. Верстак не занимайте.

— Хорошо. Вечером заеду за ключом.

— После восьми.

На следующий день ресторанный фургон приехал к складу первым. Водитель показал пропуск и копию вчерашней накладной. Нина Сергеевна сверила сорок восемь зонтов и проследила, чтобы к каждому положили подходящий футляр.

— Прямо в ресторан, — сказал водитель, закрывая папку. — Борис Евгеньевич велел без заездов.

Я проводил фургон до ворот и дождался грузового такси.

Мои двадцать два зонта заняли два длинных короба. Футляры связали отдельно и положили сверху. В гараже Миша уже ждал с тетрадью, карандашами и полосками бумаги для номеров. Карен открыл ворота, показал место вдоль дальней стены и сразу убрал свой инструмент с края верстака.

— До второго, — напомнил он.

— Помню.

Карен оставил мне запасной ключ и ушёл.

По складскому акту среди двадцати двух зонтов было восемь исправных, восемь требующих ремонта и шесть на детали. Миша сверял номера, я дважды открывал каждый зонт.

Первый синий раскрылся нормально. При втором нажатии ручка провернулась в ладони, стержень вышел не до конца и остановился.

Я сложил его вручную и попробовал ещё раз. Купол дёрнулся, одна спица осталась внизу.

Миша зачеркнул восьмёрку в первой строке и написал рядом семёрку. Во второй исправил восемь на девять.

— Этот тоже в ремонт.

Я положил зонт во второй ряд.