Тридцать первое пришлось на понедельник. На базу пришли почти все: кто-то принёс банку салата в сетке, кто-то явился в рабочем халате поверх праздничной рубашки, бухгалтерия притащила папки, которые надо было закрыть сегодняшней датой.

Директор негласно отпустил склады в три. До этого машины принимали как обычно, а поздравляли там, где заставали друг друга: у рампы, над журналом, возле весовой. Сашка успел выпить два стакана глинтвейна из чужого термоса и теперь говорил немного громче, чем требовалось.

Витя с утра носил по кабинетам один и тот же лист. К обеду пустое место оставалось только напротив фамилии Зинаиды Павловны. Она дважды прошла мимо, но Витя не остановил её.

— Второго подпишет.

Он постучал пальцем по сегодняшней дате, взял лист и всё-таки пошёл следом. Вернулся минут через двадцать — и не один. Зинаида Павловна вошла с толстой зелёной папкой под мышкой. Сашка увидел её и поставил стакан под стол.

Она закрыла папку.

— Борисенко получит выговор. Ты, Витя, тоже: два месяца держал бумаги у себя. Магазин дальше будут разбирать без нас. Лист давайте.

Витя протянул ей последний акт. Зинаида Павловна подписала, проверила дату и вернула.

— Паше Смирнову скажите, чтобы после праздников зашёл за справкой. Не сегодня. Сегодня я его ещё и поздравлять буду вынуждена.

Она подхватила папку и ушла. Дверь за ней осталась открытой.

Сашка дождался, пока шаги стихнут в коридоре, достал стакан из-под стола и поставил обратно.

— Всё?

Витя провёл большим пальцем по подписи, словно она могла размазаться.

— Всё.

Он сложил лист пополам, потом передумал, расправил и убрал между двумя картонными обложками.

Сашка поднял термос, потряс возле уха.

— На троих ещё есть. Теперь можно за справедливость.

— За Пашу, — сказал Витя.

Он достал из шкафа третий стакан. Тот был в белых следах от чая; Сашка вытер его краем полотенца и налил всем понемногу. Глинтвейн давно остыл, корица плавала сверху тёмной щепкой.

Мы выпили.

Витя сел на край стола и снова достал лист. Посмотрел сначала на подпись Зинаиды Павловны, потом на свою фамилию внизу.

— Два месяца, — сказал он. — Лежал у меня в шкафу два месяца.

— Зато не потерял, — сказал Сашка.

— Лучше бы потерял. Спал бы спокойнее.

В коридоре кто-то остановился. На пороге появился мужчина в распахнутом коричневом пальто. Я видел его на базе несколько раз: возле снабжения, у телефона в бухгалтерии, однажды у рампы, когда принимали светильники. Раньше мы не разговаривали.

Борисенко посмотрел на стаканы.

— Уже отмечаете?

Сашка перестал улыбаться. Витя убрал лист под папку.

— Заходи, — сказал он. — У нас теперь повод есть.

Борисенко вошёл и прикрыл дверь. Шапку он не снял, только сдвинул на затылок. От пальто пахло морозом и табаком.

Сашка нашёл четвёртый стакан.

— Тебе с корицей или без?

— Наливай как есть.

Он выпил сразу, не дожидаясь остальных, поставил стакан возле термоса и провёл ладонью по губам.

— Значит, меня решили крайним сделать.

Витя взял свой стакан, но пить не стал.

— Тебе выговор. Мне тоже.

— Тебе за то, что бумагу не отнёс. А мне теперь за всё сразу. И за магазин, и за лампы, и за Смирнова.

— Акты твои?

— Подписи мои.

— Тогда чего удивляешься?

Борисенко посмотрел на меня. Не мельком, как раньше в коридоре, а внимательно, будто сверял с кем-то, о ком ему уже успели рассказать.

— Подпись поставить недолго. Мне приносили — я ставил.

— Не глядя, — сказал Витя.

— А ты каждую свою бумагу от первой строчки до последней читаешь?

Витя покрутил стакан за грани.

— После этой истории буду.

Сашка снова потянулся к термосу.

— Давайте лучше ещё по одной. Всё равно тридцать первое.

Никто ему не ответил, но Борисенко подвинул стакан ближе. Сашка налил сначала ему, потом Вите и себе. Мне осталось на два глотка.

Борисенко взял стакан, понюхал.

— Я магазин выручал. Они товар принять не могли, книги не сходились. Просили закрыть, обещали потом исправить. Теперь выходит, что они там хорошие, а я один бумаги подделывал.

— Они хорошие не выходят, — сказал Витя. — Их дальше без нас разбирать будут.

— Без вас. А меня с ними в одну папку положили.

Он выпил половину и поставил стакан так резко, что жидкость выплеснулась на клеёнку. Сашка накрыл пятно ладонью, потом начал искать тряпку.

— Зачем пришёл? — спросил Витя.

Борисенко расстегнул верхнюю пуговицу пальто.

— Спросить хотел. Кто надоумил книги по месяцам раскладывать?

Витя посмотрел на меня, но ответил сам:

— Какая разница?

— Обычная. Я хочу понимать, кто у нас теперь такой внимательный.

Сашка нашёл под столом тряпку, вытер клеёнку и положил её поверх термоса.

— Зинаида Павловна внимательная. Она бухгалтер.

— Зинаида Павловна двадцать лет бухгалтер. Раньше ей почему-то не приходило в голову спрашивать про август, положив на стол июль и сентябрь.

Витя спрыгнул со стола.

— А тебе не приходило в голову читать, под чем расписываешься.

— Я не с тобой разговариваю.

Борисенко снова посмотрел на меня.

Я поднял стакан, допил остаток и поставил рядом с его стаканом.

— А со мной о чём?

— Ни о чём пока. Ты же у нас учётчик. Считаешь, сравниваешь. Молодец.

В коридоре засмеялись. Мимо двери пронесли блюдо, накрытое газетой; пахнуло жареным луком.

Борисенко подождал, пока шаги удалятся.

— Только база большая. Здесь, если каждую бумагу друг с другом сравнивать, работать некогда будет.

Витя достал из-под папки подписанный лист.

— Вот поэтому не надо было нашими руками каштаны из огня таскать. Сначала магазин выручить, потом на нас же всё и повесить. Один уже без работы остался.

— Смирнова никто не заставлял недостачу подписывать.

— Его трое в кабинете держали.

— Ты там был?

— Я потом его ведомость закрывал.

Борисенко взял стакан и покатал его между ладонями. За окном задним ходом прошла машина, коротко пискнул сигнал. Стёкла в рамах дрогнули.

— Хорошо, — сказал он. — Все теперь честные. Ты честный, Смирнов честный, новый учётчик самый честный. Один я дурак.

— Про дурака никто не говорил, — сказал Сашка.

Борисенко повернулся к нему.

— А ты у нас вообще когда говорить начал?

Сашка открыл рот, но Витя положил ладонь ему на плечо и слегка нажал.

— Хватит.

— Это ты мне?

— Обоим. Тридцать первое сегодня.

Борисенко допил. Теперь он поставил стакан осторожно.

— Вот и я о том же. Пришёл поздравить.

— Поздравил, — сказал Витя.

Дверь открылась без стука.

Юля остановилась на пороге. На ней была белая юбка до середины икры, белые сапожки и короткий полушубок нараспашку; под ним виднелась ярко-красная блузка. В одной руке она держала блокнот, в другой — несколько плоских бумажных пакетов.

Она оглядела стол, стаканы и Борисенко в пальто.

— Я не помешала?

— Мы уже заканчиваем, — сказал Борисенко.

Он натянул шапку на лоб и пошёл к двери. Юле пришлось посторониться.

— С Новым годом, Юлия Сергеевна.

— И вас.

Борисенко вышел. Юля проводила его взглядом, потом посмотрела на нас.

— А чего у вас так весело, что даже из коридора страшно заходить?

Сашка поднял термос.

— Глинтвейн кончился.

— Теперь понятно.

Она вошла и закрыла дверь ногой.

— Громов, подойди. У меня для тебя официальное награждение.

— За что?

— За выдающиеся заслуги перед дошкольным населением района. И отдельно — за танцы.

Сашка сразу повернулся ко мне.

— Вот про танцы поподробнее.

— Тебя там не было, — сказала Юля.

— Поэтому и прошу поподробнее.

Она выбрала из пакетов один и протянула мне.

— От дирекции. За две ёлки. Двадцать рублей новогодней премии. Галя уже расписалась.

Внутри лежали две десятки и открытка с профилем оленя. Я взял ручку и расписался в блокноте.

— А рукавицу нашли, — продолжила Юля. — Воспитательница утром принесла. Лёля велела передать, что ты был лучший Дед Мороз.

— Второй раз, — сказал я.

— Нет, вообще лучший. А она Дедов Морозов повидала много.

Сашка медленно поставил термос на стол.

— В каком смысле много?

Витя отвернулся к шкафу, но плечи у него поднялись.

— В прямом, — сказала Юля. — У неё каждый год новый.

Сашка посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Андрюха, тебе надо было ещё одну ёлку брать. Для закрепления результата.

Я закрыл лицо руками.

Витя всё-таки засмеялся. Не громко — просто сел обратно на край стола и провёл ладонью по усам.

Юля защёлкнула блокнот.

— Степанов сегодня вышел, так что можешь не прятаться. До следующего Нового года свободен.

— А танцы? — спросил Сашка.

— Танцы по отдельному графику.

Она забрала со стола ручку, которой я расписывался, и направилась к двери.

— С наступающим.

— И тебя, — сказал Витя.

Юля открыла дверь, но задержалась.

— Громов, открытку не выбрасывай. Там с обратной стороны Галя тебе что-то написала.

Я перевернул открытку. Под оленем синими чернилами стояло: «Спасибо за спасённый праздник, дедушка! Не забывай про внучку. И номер телефона».

Когда я поднял голову, Юли в коридоре уже не было.

Сашка перегнулся через стол.

— А я говорил: лучший танцор и лучший Дед Мороз. Универсальный мужчина.

Я бросил в него мандаринкой. Он поймал её двумя руками и спрятался за Витю.

Из конторы я позвонил Насте. Трубку она взяла не сразу. На заднем плане гремела посуда, кто-то дважды позвал её по имени.

— Слушаю.

— Это я.

— Андрюша, я узнала. Мы сегодня до одиннадцати, а то и до двенадцати. Потом зал убрать, посуду пересчитать, пока домой доберусь… Давай завтра. Или второго.

— Я могу подъехать поздно.

— Не надо. Я всё равно не выйду. Давай завтра.

Кто-то снова позвал её, уже ближе.

— Мне пора. С Новым годом тебя.

— И тебя.

Она положила трубку.

Домой почти никто не спешил. В красном уголке работал телевизор, но перед ним не сидели. Звук праздничной программы тянулся по коридору вместе с голосами из бухгалтерии. Витя ушёл раньше — его ждали жена и сын. Сашка остался до трёх, доедая салат прямо из банки.

Я вышел без четверти три. Мороз усилился; дым из труб поднимался вверх почти без ветра.

В общежитии пахло варёной картошкой, селёдкой и горячим утюгом. Из актового зала тянуло музыкой. По лестнице носили стулья, на площадке две девочки в одинаковых белых бантах делили хлопушку.

Я поднялся к себе. До вечера успел поспать, привести комнату в порядок и сходить в душ. Около девяти разложил на кровати чистую рубашку, тёмные брюки и пиджак. Пока застёгивал манжету, в дверь постучали один раз и сразу открыли.

Лена остановилась на пороге.

На ней было тёмно-зелёное платье, которого я раньше не видел: закрытое у шеи, приталенное, с узкими рукавами и мягкой юбкой чуть ниже колен. Волосы она подняла и закрепила на затылке; несколько прядей выбились возле висков. В одной руке держала бутылку шампанского, в другой — две тарелки под салфеткой.

— Ты ещё не готов?

— Почти.

— Я за тобой. А это забрала заранее, пока Петрович не разнёс всё по столам.

Она вошла и поставила тарелки на стол. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Петрович появился со свёрнутой скатертью под мышкой и сеткой с бутылками.

— Пойдёмте вниз. Столы сдвинули, Галина Петровна уже считает людей.

— Сейчас, — сказала Лена.

Петрович посмотрел на меня.

— Через десять минут зайду ещё раз.

Он ушёл к лестнице, задевая сеткой стену.

Лена прикрыла дверь и посмотрела на тарелки.

— Может, не пойдём?

Я повернул ключ. Она сняла туфли и поставила их возле батареи.

— Воротник поправь, — сказала она.

Я поднял подбородок. Лена расправила воротник пальцами, потом провела ладонью по щеке и остановилась у виска, где над бровью оставалась жёлтая полоса.

— Ещё видно.

— Пройдёт.

Она посмотрела мне в глаза. Я положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Лена не отстранилась; пальцы скользнули мне за ворот и легли на затылок.

Первый поцелуй вышел коротким. Она отступила на несколько сантиметров, поправила рукой мои волосы и сама снова приблизилась. Между платьем и рубашкой почти не осталось воздуха.

Лена поставила бутылку на стол, чтобы не задеть её локтем. Я провёл ладонью по спине ниже талии. Ткань платья собралась под пальцами.

Внизу засмеялись — по телевизору шёл «Кабачок „13 стульев“». Смех из актового зала перемешался с голосами в коридоре. Кто-то дёрнул ручку нашей двери, наткнулся на замок и ушёл.

Мы сели за стол не сразу. На тарелках были картошка, половинки яиц, несколько шпрот и тонкие ломтики колбасы. Лена разлила шампанское по стаканам, придерживая пену чайной ложкой.

Она села рядом, а не напротив. Я обнял её, и стакан пришлось переставить к стене. Одна шпилька выскользнула из волос и звякнула о батарею.

В дверь ударили ладонью дважды.

— Лена! — крикнула Галина Петровна из коридора. — Тебя к телефону срочно. Мать.

Лена замерла, встала, поправила платье и повернула ключ.

— Сейчас.

Выбежала босиком, вернулась за туфлями и ушла, на ходу застёгивая ремешок.

Я поставил стаканы ближе к стене и ждал.

Лена вернулась минут через пять. Пальто несла перед собой, лицо стало собранным.

— У неё сердце. Дышит тяжело, дома одна.

— Поехали.

— Я одна. Вызови такси.

Она попала рукой не в тот рукав, вытащила и начала снова.

На вахте Галина Петровна уже крутила диск. Машину обещали через двадцать минут. Мы ждали у входа. Лена стояла в пальто поверх нарядного платья; ремешок одной туфли так и остался расстёгнутым.

— Позвони, когда доберёшься.

— Если смогу отойти от телефона.

Такси подошло раньше. Лена села, потом снова открыла дверь.

— Не сиди один до утра.

Машина развернулась у сугроба и ушла к проспекту.

До двенадцати оставалось двадцать минут.

В актовый зал я не пошёл. В комнате на столе стояли два стакана. В одном шампанское выдохлось почти совсем, второй остался наполовину полным.

Снизу доносился телевизор. После праздничной цирковой программы показали короткий фильм «Страна моя», затем диктор поздравил страну с Новым годом. Перед курантами в актовом зале стихло не сразу; кто-то продолжал двигать стул. Потом начался бой.

Считать стали вслух и не в такт. На шестом ударе уже крикнули «ура», на восьмом хлопнула первая пробка. После двенадцатого загудел весь дом.

Я поднял свой стакан и выпил.

Через несколько минут заглянул Петрович. Галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы.

— Ты живой?

— Живой.

— Тогда пойдём. Галина Петровна тост говорит.

— Потом.

Петрович посмотрел на второй стакан и на шпильку возле батареи.

— Ладно.

Он прикрыл дверь.

Я включил радио. В новостях ввод советских войск объясняли просьбой афганского правительства, следом передавали заявления западных стран. Я вспомнил Георгия Павловича в «Волге»: пальцы на пуговице, папку на коленях и сына, который перестал звонить из Витебска.

На странице с январскими делами я записал: «кассеты и косметика — искать раньше», ниже оставил две строки под постоянные каналы. Долг Коли — сто девяносто рублей — в наличные не включал.

Потом достал два конверта и деньги из пакета Юли.

Перед зонтичной сделкой у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки. Борис добавил шестьсот аванса и триста шестьдесят после приёмки; двести сорок ушли на двадцать два зонта, пять — на такси. Вместе с двадцатью рублями за ёлки вышло две тысячи четыреста семьдесят один рубль три копейки.

Пятьсот я отложил в рабочий резерв. Свободными осталась тысяча девятьсот семьдесят один рубль три копейки. В гараже Карена лежали семь готовых зонтов, девять ремонтных и шесть на детали — товар ещё на двести сорок.

Я открыл тетрадь на первой странице. Там всё ещё стояло: «7 руб. 43 коп.». На последней написал сегодняшний итог и закрыл её.

Было почти два. Настя говорила, что они работают до одиннадцати или двенадцати, потом будут убирать зал. Я посмотрел на часы, встал и надел пиджак. Из ящика достал десятку на такси и сунул в карман.

Свободный конверт зацепился за край тетради и упал на стол. Резинка соскочила, верхние купюры разошлись веером.

Я собрал их, но убрать обратно не успел.

Дверная ручка медленно пошла вниз.

Я схватил газету с подоконника и бросил на стол. Она закрыла пачку не полностью; угол десятки остался виден.

Дверь открылась. На пороге стоял Старков. Снег на плечах ещё не растаял.

Лицо трезвое, служебное, без новогодней размягчённости: его прислали не пить и не поздравлять — доставить.

— Громов, собирайтесь. Меня отправили за вами.