Двадцать седьмого декабря я начал с адресов, которые не успел проверить вчера.

В первом магазине продавщица сказала, что складные зонты иногда привозят по четвергам, потом посмотрела на часы: сегодняшняя машина уже была и ничего не привезла. Во втором на витрине лежал один польский: голубой, без футляра и с погнутой кнопкой. Заведующая соглашалась отдать его только вместе с двумя тростями.

К двум часам в списке осталось четыре адреса, но ехать дальше было нельзя. В три меня ждали в клубе.

Юля стояла возле костюмерной с папкой под мышкой. Увидев меня, посмотрела на часы.

— Андрей Викторович, не потерялся?

— Нет.

— Удивил. Заходи.

В костюмерной пахло пылью, нафталином и нагретым сукном. Красная шуба висела на дверце шкафа. Белая опушка на рукавах была пришита разными нитками, подол сзади потемнел от прежних поездок. У батареи стояли высокие красные сапоги. На столе лежали рукавицы, шапка и борода из хлопчатой ваты на марле.

— Шуба твоя, сапоги тоже, — сказала Юля. — Бороду не трогай.

— Почему?

— Потому что снегурочка сказала не трогать.

Юля раскрыла папку, что-то проверила и вышла в коридор.

Шубу я надел. С поясом справился со второго раза, с сапогами — с третьего. Левый не пропускал пятку, пока я не снял его, не расправил носок и не начал сначала.

На столе лежала борода.

Подождал ещё немного, потом всё-таки взял её.

Тесёмка ушла под ухо, вата полезла в рот, а узел на затылке развязался прежде, чем я успел убрать руки. Со второй попытки один край оказался выше другого. Я повернул голову перед зеркалом, и борода съехала вместе со мной.

Дверь открылась.

Вошла вчерашняя девушка.

Вчера я успел увидеть её раскрасневшейся, с выбившейся из-под шапки прядью и почти без косметики. Сегодня волосы были убраны под небольшой серебристый кокошник. Голубая шубка с белой опушкой, белые колготки, серебристые сапожки на невысоком каблуке.

Она кивнула мне и села перед зеркалом, аккуратно подвела глаза чёрным карандашом, тронула ресницы тушью, добавила немного румян и светлой помады. В прежней жизни я видел, как перед съёмкой на стол выставляли чемоданы Max Factor и над одним лицом работали втроём. Советским девушкам хватало тонального крема, пудры, карандаша, туши и помады. Я представил, что моя напарница могла бы сделать с теми чемоданами, но она уже смотрела на бороду у меня в руках.

— Не поддаётся?

— Пока выясняем, кто кого.

Галя встала от трюмо и подошла.

— Дай сюда.

Она расправила марлю и кивнула на табурет.

— Садись.

Я сел перед зеркалом. Галя встала за спиной, провела тесёмку над ушами и собрала мои волосы на затылке, чтобы они не попали в узел.

— Так нормально?

— Нормально.

Она затянула чуть сильнее.

— А теперь?

— Тоже.

— Терпи. Ослабнет.

В зеркале было видно, как она хмурится, разбираясь с тесёмками. Я держал бороду снизу, чтобы вата не лезла в рот.

— Вчера мы так и не познакомились, — сказала она.

— Андрей.

— Галя.

Она улыбнулась мне в зеркале и снова занялась узлом.

— Первый раз?

— Настолько заметно?

— Ты бороду держишь двумя руками.

Я отпустил одну.

Галя поправила край у подбородка.

— Я третий год езжу. Ничего там страшного нет. Если забудешь, куда идти, посмотришь на меня.

— А если забуду посмотреть?

Её руки замерли.

— На меня?

Она произнесла это с таким видом, будто я сказал что-то непристойное. Потом наклонилась к самому уху. Горячее дыхание обдало кожу.

— Не забудешь, — выдохнула она. — А забудешь — я сама напомню.

Меня передёрнуло.

Галя выпрямилась и посмотрела на меня в зеркале с невинным удивлением, словно не понимала, что со мной случилось.

Потом она обошла табурет и присела передо мной, чтобы рассмотреть пластырь.

— Уже лучше.

Она осторожно коснулась кожи рядом с бровью.

— Болит?

— Не очень.

— Вчера сильнее было?

— Вчера я красивее был.

— Нет. Вчера ты был страшнее.

Галя открыла сумочку, достала тюбик тонального крема и выдавила немного на палец.

— Не двигайся.

Крем оказался холодным. Я дёрнулся, и её палец прошёл выше, почти по виску.

— Прости.

— Я сам.

Она придержала меня ладонью за щёку и растёрла крем вокруг пластыря. Делала это осторожно, короткими движениями. Я смотрел на неё снизу вверх. Галя заметила, но руку не убрала, пока не закончила.

Потом отошла на шаг.

— Всё равно видно.

— Значит, зря старалась?

Она снова приблизилась и чуть растёрла край.

— Не зря. Теперь не сразу.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась, появилась Юля с папкой под мышкой.

Она посмотрела на Галю, на меня, на раскрытую сумочку.

— Громов, ты ещё здесь?

— А где мне быть?

— С тобой никогда не угадаешь.

Юля подошла, взялась за край бороды и слегка потянула.

— Держится?

— Пока да.

Галя поправила тесёмку у меня за ухом.

— Будет держаться.

Юля отпустила бороду.

— Хорошо. Через пять минут к автобусу. И не потеряй её, Громов. Она одна.

— Постараюсь.

Она уже повернулась к двери, но остановилась и посмотрела на мои руки. Я всё ещё держал край бороды.

— Волнуешься?

— Нет.

— Оно и видно.

Галя забрала вату из моих пальцев.

— Я его доведу.

— И чем быстрее, тем лучше.

Юля вышла, оставив дверь открытой.

Галя собрала и закрыла сумочку, надела перчатки и ещё раз посмотрела на меня.

— Готов?

— Не уверен.

— Пойдём, Дед Мороз.

В коридоре пожилой рабочий клуба передал мне деревянный посох, обмотанный серебряной бумагой. Показал, где держать, чтобы не расшатать проволочную верхушку, и ушёл к сцене.

Служебный автобус ждал у заднего входа. Внутри стояли короба с подарками, сложенный мешок и две связки бумажных снежинок. Юля села возле коробов и раскрыла папку. Галя устроилась рядом со мной, уложила посох поперёк наших коленей и по дороге объяснила только главное: сначала дети зовут Деда Мороза, потом Дед Мороз спрашивает, где Снегурочка.

— Значит, я выхожу один?

— Ненадолго.

— Ты меня только надолго с ними не бросай, я их остерегаюсь.

— Подойду.

Она поправила тесёмку у меня за ухом и придержала посох, когда автобус повернул.

Две ёлки проводили в детском саду при районном управлении торговли. Первая начиналась в половине пятого, вторая — через час.

Нас провели через кухонный коридор в маленькую комнату за музыкальным залом. За стеной двигали стулья, пианино брало одну и ту же ноту, дети переговаривались всё громче.

Галя расправила мне подол, поправила пояс и отступила.

— Повернись.

Я повернулся.

Она стряхнула вату с плеча и подвинула шапку чуть назад.

— Теперь не трогай.

— Что именно?

— Всё.

За дверью дети позвали первый раз. Получилось неровно: кто-то начал раньше, кто-то продолжал, когда остальные уже замолчали.

На втором зове мальчик в матроске перекричал всех.

Галя встала у двери.

— После третьего.

— А ты?

Из зала донеслось:

— Де-душ-ка Мо-роз!

Юля и Галя упёрлись мне между лопаток и втолкнули меня в зал.

— Пошёл, Громов.

Дверь открылась.

Я успел оглянуться на Галю, но она уже осталась за створкой.

В зале было жарко. Ёлка стояла посередине, игрушки висели не только на ветках, но и на нитках между ними. Вокруг собрались два ряда детей. Зайцы, снежинки, один волк, мальчик в матроске и девочка с короной, съехавшей почти на ухо.

Они смотрели на меня.

Я смотрел на них.

Вата полезла в рот. Я сглотнул.

— Здравствуйте…

Ответили не все.

Первая строчка из листка ещё держалась в голове. Вторая исчезла, пока я шёл от двери.

Воспитательница возле рояля подалась вперёд.

— Дедушка Мороз, ты один приехал? А где же твоя внучка?

— Внучка…

За дверью кто-то негромко постучал по дереву.

— Внучка по дороге задержалась. Позовём её?

Дети оживились.

— Сне-гу-роч-ка!

Несколько человек крикнули «Снегурка», кто-то начал позже остальных. Воспитательница подняла обе руки.

— Ещё раз, дружнее!

На третьем зове дверь открылась.

Галя вошла спокойно, будто именно столько её и полагалось ждать. Обошла ёлку, помахала детям и остановилась рядом со мной.

— Долго шла, — сказал я тихо.

— Дедушка далеко уехал.

Она повернулась к детям.

— Здравствуйте, ребята!

На этот раз ответили все.

Галя посмотрела на ёлку.

— А почему она у нас тёмная?

Я вспомнил про посох и поднял его. Серебряная верхушка повернулась к роялю.

— Ну-ка, ёлочка…

Ничего не произошло.

За занавесом зашептались. Женщина за пианино повернулась к розетке.

Галя подошла ближе к детям.

— Не услышала. Давайте громче.

Закричали дети, родители и воспитательница. Ёлка мигнула, погасла и через секунду загорелась целиком.

Мальчик в матроске от неожиданности сел на пол. Сразу поднялся, оглянулся на мать и присел ещё раз, будто хотел проверить, получится ли так же.

Пианино заиграло хоровод.

Галя взяла за руки двух ближайших детей и повела круг. Я пристроился следом. На первом круге ещё успевал за остальными. На втором шуба потянула плечи вниз, подол начал наматываться на сапог, а возле ног всё время появлялись заячьи уши и лисьи хвосты.

Галя шагнула ближе и стала вести медленнее. Один раз носком серебристого сапожка отодвинула от меня картонное ухо. Девочка-зайчик продолжила петь, ничего не заметив.

После песни дети читали стихи.

Девочка в белом платье проговорила четыре строки на одном дыхании и сразу побежала к матери. Воспитательница поймала её за плечи и развернула обратно за подарком.

Мальчик в маске волка дошёл до слов «к нам пришла» и замолчал. Воспитательница подсказала начало. Мать из второго ряда — конец. Он посмотрел сначала на одну, потом на другую и забыл всё остальное.

Посох у меня снова повернулся в сторону. Я протянул его мальчику.

— Подержишь?

Он вцепился в него обеими руками.

— Сначала, — тихо сказала воспитательница.

Мальчик начал ещё раз. На второй строке запнулся, сжал посох крепче, но дальше дошёл сам.

Когда закончил, дети захлопали. Он не улыбнулся, только спросил:

— Ещё подержать можно?

— До игры.

Во время игры Галя сняла с меня правую рукавицу и передала девочке в короне. Та спрятала её за спину, но всё время поворачивалась вслед за рукой.

Я обошёл ёлку, заглянул под стул и остановился возле неё.

— Рукавицу не видела?

Девочка прижала обе руки к стене.

— Нет.

Я поискал возле соседнего стула. Она следила за мной и понемногу вытаскивала рукавицу из-за спины.

Потом посмотрела на свою руку, будто только сейчас её заметила.

— Она сама сюда попала.

Я надел рукавицу. Девочка поправила корону и вернулась в круг.

Когда я наклонился к мальчику в бумажной шапке с красной звездой, он осторожно коснулся бороды одним пальцем.

— Настоящая?

— Не знаю. Утром была.

Он потрогал ещё раз и увидел пластырь.

— А это что?

— Ёлку везли. Она упиралась.

Мальчик посмотрел на дерево.

— Эта?

— Эта потом согласилась.

Он обошёл меня сбоку.

— А сапоги у тебя как у моего дедушки.

За стульями засмеялся один из мужчин. Мальчик побежал к матери. Галя прошла мимо и коротко поправила вату у меня на воротнике.

Подарки раздавали без особого порядка. Кто-то рассказывал стихотворение, кто-то забывал, кто-то просто подходил и протягивал руки. Один мальчик сначала получил коробку, потом вспомнил про стихи, поставил подарок на пол, сказал две строчки и ушёл вместе с ним.

Девочка-снежинка вернулась за подарком для заболевшего брата. Юля уточнила фамилию и достала одну из запасных коробок. Девочка прижала обе к груди; я помог донести их до матери.

После первой ёлки детей не сразу увели. Возле дерева поставили два кресла, фотограф закрепил вспышку, и вдоль стены выстроилась небольшая очередь.

Первого мальчика подвели в костюме зайца. Увидев меня в кресле, он вцепился матери в пальто и сел на пол. Галя присела рядом, дала потрогать серебряную тесьму на рукаве, потом край кокошника. Плакать он перестал, но вставать не захотел. Фотограф снял его рядом с матерью.

Пока меняли кассету, за нашей спиной разговаривали две женщины.

— Они опять письмо принесли?

— На пятьдесят импортных зонтов. И только исправные, с родными футлярами.

— Отдай им пятьдесят.

— А остальное куда? Девять уже красным отметили, ещё неизвестно сколько вылезет. Они хорошее выберут, а я после праздников снова комиссию собирай.

— Завтра нельзя закрыть?

— Завтра полдня инвентаризация. Георгий Павлович на игрушках, товаровед в отпуске. Если всю партию не проведём, так она до января и останется.

Фотограф махнул следующей семье.

К нам подошла девочка в белом платье и высокой бумажной короне. Рядом шла одна из разговаривавших женщин.

Девочка остановилась возле кресла и посмотрела на мою бороду.

— Садись к Дедушке Морозу, — сказала женщина.

Девочка покачала головой.

Галя взяла её за руку.

— Тогда постоим рядом.

Девочка согласилась, но мать не отпустила.

Фотограф высунулся из-за аппарата.

— Мамочка, тоже проходите. Иначе она сейчас уйдёт.

Женщина встала с другой стороны. Галя поправила девочке корону, я подвинул кресло ближе к ёлке.

— Как тебя зовут?

— Света.

— А мама у Светы кем работает?

Девочка гордо посмотрела на мать.

— Начальницей.

Женщина рассмеялась.

— Нашла начальницу.

— Большой? — спросил я.

Света кивнула.

— Всех ругает.

— Неправда. Только тех, кто плохо себя ведёт.

Вторая женщина из очереди услышала и подалась вперёд:

— Не скромничай, Нина Сергеевна. Четвёртый склад на тебе держится.

— Уже не держится, — сказала мать. — Перед Новым годом всё разваливается.

— Вот какое полезное знакомство, — сказал я Свете. — А где у нас мама работает?

— На базе.

— На седьмой галантерейной, — ответила Нина Сергеевна. — Дедушке Морозу зачем?

— Буду знать, где такие важные мамы сидят.

— Ой, да ладно вам.

Фотограф поднял руку.

— Не разговариваем. Смотрим сюда.

Вспышка осветила ёлку.

Нина Сергеевна забрала дочь и отошла к очереди.

Я посмотрел им вслед.

Седьмая галантерейная база. Четвёртый склад. Нина Сергеевна.

Срок оставался прежним — тридцатого к шести. Зонтов по-прежнему не было ни одного, зато теперь был склад.

Между ёлками нас посадили в малом актовом зале. На столе стояли чайник, бутерброды с сыром, тарелка мандаринов и бутылка советского шампанского.

— По половинке, — сказала заведующая. — Вторая группа уже собирается.

Юля прикрыла свой стакан ладонью.

— Мне чай.

Галя протянула стакан. Ей налили совсем немного. Мне столько же.

Шампанское оказалось тёплым и сладким. Я выпил его почти сразу и взял бутерброд. До этого с утра успел съесть только пирожок на вокзале.

Галя сидела напротив. Щёки у неё раскраснелись, глаза блестели. Она сняла кокошник, поправила волосы и снова закрепила его двумя шпильками.

— Готов идти первым без толчка, — сказала она.

— Да без проблем.

— Проверим.

Вторая группа позвала Деда Мороза громче первой.

На этот раз я вышел сам и до ёлки дошёл, не оглядываясь. Полстакана шампанского в пустом желудке разошлось неожиданно быстро, но ноги держали ровно.

Я поздоровался, спросил, где Снегурочка, и вместе с детьми позвал Галю.

Она появилась после четвёртого зова — раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Обошла ёлку и встала рядом.

С младшими всё шло быстрее и беспорядочнее. Они чаще забывали слова, смотрели на матерей и подходили за подарками раньше, чем их звали.

Девочка в белом платье вышла первой, но стихотворение читать отказалась. Стояла передо мной молча, опустив голову, и держала ладони раскрытыми. Воспитательница присела рядом, что-то прошептала. Девочка втянула голову в плечи ещё сильнее.

Я взял коробку у Гали и положил ей на руки.

Она прижала подарок к животу и ушла к стульям.

Два мальчика вышли вместе. Один начал читать, второй повторял каждую строку, опаздывая на два слова. На третьей первый сбился, зато второй договорил до конца. Подарки получили оба.

Хоровод пришлось останавливать дважды. Сначала заяц потерял ухо, потом девочка-снежинка решила, что песня закончилась, и пошла к матери, уводя за собой половину круга.

Галя вернула детей на место. Я подал ей отвалившееся ухо. Она прижала его к голове мальчика, воспитательница закрепила резинку, и песню начали с середины.

К концу второй ёлки шуба стала тяжёлой, борода кололась у подбородка, тесёмка снова давила за левым ухом. Но листок из кармана я уже не доставал.

Последнего ребёнка увели одеваться. Я сунул руки в карманы шубы и не нашёл левой рукавицы.

— Галя.

Она посмотрела на мои руки.

— Какой нет?

Я показал левую.

Галя заглянула под стулья. Воспитательница проверила возле рояля. Юля вытряхнула пустой мешок. В коридоре дети путали маски, звали матерей, один мальчик плакал над валенком.

Правую рукавицу нашли возле пианино.

— Эта на мне была, — сказал я.

— Значит, левую кто-то унёс, — ответила Галя.

Юля посмотрела на часы.

— Утром позвоню заведующей. Сейчас уже бесполезно искать.

На обратной дороге Галя уснула почти сразу. Кокошник упёрся в стекло и на каждой выбоине тихо постукивал. Я сложил правую рукавицу и просунул между ним и окном. Галя чуть повернула голову, но не проснулась.

На базе мы отнесли костюмы в комнату рядом с кабинетом Юли. Пожилой рабочий забрал посох, проверил проволоку и поставил его в угол.

Я повесил шубу на дверцу шкафа, снял сапоги и присел на табурет. На воротнике остались кусочки ваты, под тональным кремом снова проступил синяк.

В коридоре послышались шаги, и вошла Юля с папкой под мышкой. Посмотрела на пустые плечики, потом на меня.

— Громов, молодец. Не ожидала.

— Старался.

— Вижу. Завтра комсомольская благодарность будет, а если повезёт — и премию выбью.

Она проверила список, сделала отметку напротив рукавиц и качнула головой:

— Про рукавицу помню. Завтра разберёмся. Отдыхайте.

Юля вышла. Галя подождала пару секунд, выглянула в коридор, а потом тихо прикрыла дверь и повернула защёлку.

Я удивлённо посмотрел на неё.

Галя улыбнулась, подошла к столу, расстегнула серебристые сапожки и сбросила их на пол. Вытянула ноги в плотных белых колготках и с наслаждением пошевелила пальцами.

— Всё, Дед Мороз, с премьерой.

— Спасибо, Снегурочка.

Я невольно задержал взгляд на её ногах. В полумраке костюмерной белые колготки смотрелись совсем иначе, чем на детском утреннике.

Галя заметила мой взгляд, но ничего не сказала. Она расстегнула молнию сумочки и достала оттуда зелёную бутылку «Советского шампанского».

— Я из детсада прихватила, — заговорщически шепнула она. — Заведующая всё равно не досчитается. Стаканы есть?

— Найдём, — отозвался я.

Я быстро сходил на наш склад. На столе стояли два гранёных стакана из-под чая. Я ополоснул их водой из графина и вернулся в подсобку. Пробка поддалась с тихим хлопком, лёгкий дымок пошёл над горлышком. Галя разлила шипучую жидкость поровну.

— Ну, за то, чтобы ели, пили и вату не глотали, — сказала она.

Мы звякнули стаканами. На брудершафт вышло само собой: Галя переплела свою руку с моей, чуть прищурилась и выпила до дна. Потом подалась вперёд и коротко, со вкусом нафталина и сладкого вина, чмокнула меня в щёку — прямо возле пластыря.

— Не болит? — тихо спросила она, стоя совсем близко.

— Уже нет.

Она присела на край стола, обняв руками колени.

— Знаешь анекдот про Деда Мороза, который пришёл в детский сад и забыл, как его зовут?

— Рассказывай.

Мы просидели в костюмерной ещё минут двадцать, допивая тепловатое шампанское и тихо смеясь над глупыми байками с утренников.

Когда бутылка опустела, Галя обулась, поправила примятые кокошником волосы, и мы вместе вышли на морозную улицу.

На обороте списка с магазинными адресами у меня осталась запись:

Седьмая галантерейная база.

Четвёртый склад.

Лапшина Нина Сергеевна.

Четыре непроверенных магазина так и остались на другой стороне листа.