В ресторан я пришёл без десяти одиннадцать.

Настя стояла у служебного входа и перебирала чистые приборы на подносе, откладывая те, на которых остались разводы. Увидев меня, она поставила поднос на подоконник и подошла ближе.

— Ну как ты?

— Уже лучше.

Она посмотрела на пластырь над бровью, потом на губу; трогать ничего не стала, только поправила воротник куртки, который с одной стороны завернулся внутрь.

— Борис Евгеньевич приехал. Ждёт в кабинете.

Из кухни вынесли ещё две тарелки и позвали Настю. Она забрала поднос, но перед тем как уйти, обернулась:

— Потом не уходи сразу.

Борис Евгеньевич сидел в кабинете один. Перед ним остывал чай в тяжёлом подстаканнике. Рядом лежали два ресторанных бланка и сложенный вдвое лист, поверх которого он поставил ладонь, когда я вошёл.

Он не сразу предложил мне сесть. Сначала посмотрел на пластырь над бровью, потом ниже, на воротник куртки, который я застегнул не на ту пуговицу. Я заметил это ещё в трамвае, но перестёгивать не стал: левая рука поднималась только до груди, дальше начинало тянуть под рёбрами.

— Проходите, Андрей Викторович.

Я снял куртку и повесил её на спинку свободного стула. Получилось не с первого раза.

Борис Евгеньевич подождал, пока я устроюсь напротив, и только тогда спросил:

— Что с вами произошло?

— Ничего особенного. Неудачно споткнулся.

Он посмотрел на меня ещё раз неторопливо, без насмешки. Я невольно провёл пальцами по краю пластыря.

— Понимаю, — сказал Борис Евгеньевич. — Бывает, человек споткнётся, а потом несколько дней поворачивается всем корпусом.

Я не ответил. Он взял ложку, помешал чай, хотя сахар там, судя по всему, давно растворился.

— Даже, кажется, догадываюсь, обо что именно вы споткнулись.

Ложка тихо звякнула о край стакана.

Я поднял на него глаза.

— Валерий Сергеевич?

Вопрос прозвучал спокойно, словно речь шла о человеке, который задержал поставку или неправильно выписал накладную.

— Не он сам.

— Разумеется. Сам он такими вещами давно не занимается.

Борис Евгеньевич вынул ложку и положил её на блюдце. Несколько секунд он смотрел на оставшуюся на столе каплю чая, потом вытер её краем салфетки.

— Тогда, боюсь, виновником этого происшествия стал я.

Я не сразу понял, что он сказал.

— Вы?

— Косвенно. Но вам от этого, полагаю, не легче.

Он отодвинул стакан. Теперь между нами не осталось ничего, кроме сложенного листа.

— Почему?

Борис Евгеньевич опёрся локтями о подлокотники и чуть откинулся. Впервые за весь разговор он выглядел не хозяином кабинета, который заранее знает, зачем вызвал человека, а тем, кому приходится начинать с неприятной части.

— Валерий много лет выполнял для меня отдельные заказы. Когда через обычные магазины собрать нужное количество было невозможно, он находил товар на складах, базах, иногда в других городах. У него были свои люди, свои договорённости. Я не спрашивал, кому он звонил и сколько дверей открывал. Он называл срок, а потом привозил то, что требовалось.

— И наборы должен был найти он?

— Сначала да. Но не нашёл. Или не захотел искать на предложенных условиях. Для меня это не имело значения, пока заказ не закрылся без него.

Борис Евгеньевич говорил ровно, но слова подбирал внимательнее, чем прежде.

— Несколько дней назад мы разговаривали с Валерием. Он спросил, откуда всё-таки взялись сто одинаковых наборов. Я сказал, что появился способный молодой человек. Быстро разобрался, собрал людей, нашёл товар и уложился в срок.

Я почувствовал, как под пластырем снова начало тянуть.

— Зачем вы ему это сказали?

— Потому что тогда не видел причины скрывать.

Ответ был настолько простым, что я не сразу нашёл, что ответить.

— Я не представлял вас ему как соперника, Андрей Викторович. Вашу фамилию, насколько помню, тоже не называл. Но сказал достаточно: ресторан, количество, срок. Для Валерия этого оказалось много.

— Он решил, что я полез в его дела.

— Скорее, решил, что вы можете туда полезть.

— А вы так не думаете?

Борис Евгеньевич чуть прищурился.

— Я думаю, вы взяли работу, которую вам предложили, и выполнили её. Всё остальное придумал Валерий.

Он ненадолго замолчал. За дверью кто-то прошёл по коридору, остановился, затем шаги удалились к лестнице.

— Я не просил его вас искать, — продолжил Борис Евгеньевич. — И тем более не просил ломать вам рёбра. Но это моя ошибка. Я слишком долго имел дело с Валерием и привык считать, что знаю, где он остановится.

— Не остановился.

— Вижу.

Он сказал это без жалости. Посмотрел на мою бровь, задержался на ней на секунду и перевёл взгляд на бумаги.

— Вчера я пытался с ним связаться. Безрезультатно. База закрыта на проверку, его люди либо молчат, либо сами не понимают, что происходит. Где он сейчас и появится ли завтра, через неделю или через месяц, я не знаю.

— Мне сказали, что он исчез.

— Возможно. Но на вашем месте я бы пока не торопился этому радоваться.

— Я и не радуюсь.

— Правильно.

Борис Евгеньевич положил пальцы на сложенный лист.

— Однако отсутствие Валерия не отменяет моих обязательств. Заказы остались, сроки тоже. А искать его вместо того, чтобы работать, я не собираюсь.

— Поэтому позвали меня?

— Поэтому.

Борис Евгеньевич повернул лист ко мне.

Ещё вчера я искал способ добраться до Валерия и был готов принять почти любые условия, лишь бы он оставил меня в покое. Сегодня передо мной лежал заказ, который не закончил он.

Радоваться этому почему-то не хотелось.

На листе стояли два числа: «48» и «30.12». Ниже было приписано: «складные, импортные, футляр».

— Вас я уже видел в деле. Вы не принесли половину партии и не стали рассказывать, кто подвёл. Нашли товар, собрали людей, закончили вовремя. После всего, что случилось у служебного входа, заказ всё равно сдали.

— Он был почти готов.

— «Почти» мне обычно говорят перед тем, как попросить ещё два дня.

В его голосе впервые появилось что-то похожее на усмешку, но сразу исчезло.

— Я не предлагаю вам место Валерия, Андрей Викторович. Таких мест вообще не существует. Есть человек, которому доверяют конкретную работу. Справляется — получает следующую. Не справляется — больше его не зовут.

Он постучал пальцем по числу на листе.

— Сорок восемь женских складных зонтов. Импортных. Каждый в футляре. Цвета могут быть разными, но качество должно быть одинаковым. Вручать их будут в одном помещении: один человек раскроет зонт — остальные тоже начнут раскрывать.

— Когда?

— Тридцатого декабря, к шести вечера. Здесь.

Я ещё раз посмотрел на дату.

— Четыре с половиной дня.

— Да.

— У Валерия было больше?

— Почти две недели.

— Он что-нибудь собрал?

— Не знаю. Может быть, три зонта. Может быть, сорок. Пока его люди молчат, считаем, что нет ничего.

Я провёл пальцем по краю листа. Зонты были хуже наборов. Там можно было заменить ленту, коробку, переложить содержимое. Зонт либо открывался, либо нет. И если в одной партии окажутся разные ручки, разная ткань и разная длина спиц, это заметят раньше, чем успеют вручить последний.

— Цена?

— Тысяча шестьсот восемьдесят за весь заказ. Шестьсот получите сейчас. Остальное после приёмки.

Тридцать пять рублей за зонт. Если закупка поднимется выше двадцати двух, дорога, ремонт и футляры съедят почти всё. Покупать по тридцать пять не имело смысла: я только перевезу чужой товар через город и верну Борису Евгеньевичу его же деньги.

Он следил за мной, не торопя.

— Ну? — спросил он наконец.

— Смотря какие будут условия.

Борис Евгеньевич чуть улыбнулся.

— Правильный ответ. Значит, разговаривать можно.

— Почему не купить в магазинах?

— Попробуйте. Я уже послал двоих. Один принёс восемь адресов, второй — три зонта и объяснение, что продавщицы не дают больше двух в руки.

Он положил рядом ещё один лист, сложенный вчетверо.

— Адреса проверите сами. Мне нужны зонты. Где вы соберёте сорок восемь штук, мне всё равно.

— Документы?

— Товар принимаю здесь и плачу здесь. Где вы его нашли — ваша работа. Но краденое, снятое с чужой накладной или вынесенное с завода, не берите. Чужую оплаченную партию тоже не трогайте.

— А если не найду?

— Шестьсот вернёте двадцать девятого вечером. Не тридцать первого.

Откажусь — Борис Евгеньевич сегодня же позовёт другого.

— Беру.

Он достал из портфеля конверт и положил на стол.

— Пересчитайте.

Я пересчитал. Шестьсот.

— Связь?

— Через Людмилу Марковну. Если что-то изменится, передадите ей. Лучше, чтобы не изменилось.

— Товар мог остаться где-то ещё?

— Мог. Но его люди молчат. Где сам Валерий — разберёмся потом.

Я расписался под количеством, сроком и суммой аванса. Борис Евгеньевич промокнул подпись краем чистого листа, убрал бумагу в портфель и передал мне заявку на сорок восемь зонтов и доверенность на получение без указания склада. Копии остались у него.

— И ещё. Если Валерий объявится и предложит закончить заказ вместе, решайте сами. Но тридцатого я принимаю всё у одного человека. Не часть от вас и часть от него.

Настя ждала у лестницы со стопкой салфеток. Поставила их на подоконник и снова посмотрела на моё лицо.

— Бок ещё болит?

— Терпимо.

Она осторожно прижала край пластыря, который начал отходить над бровью.

— Сегодня после закрытия зайдёшь?

— Нет. До Нового года никак.

Настя убрала руку, взяла салфетки и ушла в зал. У самой двери её окликнули, и она сразу перешла на быстрый рабочий шаг, не оборачиваясь.

От ресторана я дошёл до автомата у гастронома и позвонил Карену домой. Ответили, что он в гараже. Я попросил передать, что зайду, и поехал туда.

К вечеру подморозило. Во дворе гаражей снег уже утоптали до серого льда, возле ворот лежала снятая покрышка, а изнутри доносился стук ключа по металлу.

Карен снимал заднее колесо. Домкрат стоял криво. Он подложил под пятку доску, качнул машину и только тогда повернулся ко мне.

— Уже ходишь? Я думал, до Нового года проваляешься.

— Хожу. Какие у тебя планы до второго?

Карен опустил ключ на пол и посмотрел внимательнее.

— Вот даже как. Что случилось?

— Может понадобиться машина. Сорок восемь складных зонтов, все в футлярах. До тридцатого вечера. Где товар, пока не знаю.

Он вытер ладони ветошью и снова взялся за колесо.

— Андрей, даже не начинай. До Нового года меня нет.

— Совсем?

— Завтра Светлане мебель перевезти. Потом родню с вокзала встречаю, тридцатого мать с тёткой по магазинам. Я им машину ещё в ноябре обещал.

— Может быть один рейс.

— Может быть. А может быть три адреса и полдня ожидания. Я сейчас соглашусь, ты найдёшь товар двадцать девятого ночью, и мне придётся выбирать, кого подвести.

Он подкатил колесо к машине и завёл его на шпильки, придерживая ногой.

— После второго звони. До второго — нет.

— Понял.

Карен наживил первую гайку и потянулся за следующей.

— И сам пока тяжёлое не таскай. У тебя даже куртка с одного бока выше сидит.

Я вышел из гаража с листком Бориса в кармане и без машины, на которую рассчитывал.

В общежитии тянуло холодом от входной двери. Кто-то только что прошёл с улицы, натоптал у вахты серой каши и оставил на батарее мокрые варежки. Галина Петровна, не поднимая головы, переписывала что-то из одного журнала в другой.

Лена стояла возле окна и застёгивала пальто. На одной руке уже была перчатка, вторую она держала в зубах, пытаясь справиться с пуговицей. Рядом с её сапогами лежал узкий тёмно-синий чехол.

Я сначала прошёл мимо. Потом остановился и вернулся на два шага.

Лена вынула перчатку изо рта.

— Ты что забыл?

— Ничего.

Я посмотрел на чехол. Из него торчал короткий ремешок с металлической кнопкой.

— Это зонт?

— Нет, удочка.

Она снова занялась пуговицей, но не застегнула. Посмотрела внимательнее сначала на мою бровь, потом на то, как я держал левую руку возле живота.

— Ты из-за зонта вернулся?

— Он складной?

Лена наклонилась, подняла чехол и положила его на подоконник.

— Складной. Обычный женский зонт. Андрей, ты зачем сюда пришёл?

— Я здесь живу.

— Ты утром еле спустился. Я думала, хотя бы сегодня полежишь.

У входа хлопнула дверь. В общежитие ввалились две девчонки с красными от мороза щеками, протиснулись между нами и побежали к лестнице, на ходу стряхивая снег с платков. Галина Петровна подняла голову и крикнула им вслед, чтобы вернулись и вытерли пол.

Я подождал, пока они скроются наверху.

— Полежал.

— Сколько?

— Достаточно.

Лена не стала спорить. Расстегнула кнопку на чехле и вынула зонт. Ручка была маленькая, пластмассовая, с тонким шнурком. На металлическом стержне сохранилась бумажная наклейка с иностранными буквами.

— Такой?

Я взял его правой рукой. Попытался выдвинуть стержень, но при первом же движении отдало под рёбрами. Лена заметила, перехватила зонт и сама раскрыла его наполовину.

Над вахтой сразу стало тесно. Галина Петровна отодвинула журнал.

— Вы мне тут глаза не повыбивайте.

— Мы осторожно, — сказала Лена и повернула зонт боком.

Ткань была плотная, тёмно-зелёная, по краю шла узкая светлая полоска. Спицы раскрывались ровно, без заеданий. На ручке не было ни трещин, ни сколов.

Я провёл пальцем по металлическому фиксатору.

— Где покупала?

— Летом. В универмаге возле метро. Их тогда несколько привезли, но мне уже последний с витрины сняли.

— Сколько стоил?

Лена задумалась.

— Восемнадцать или двадцать рублей. Точно не помню. Мама ещё ругалась, что за такие деньги можно два обычных купить.

Я сложил зонт. С первого раза спицы не легли, одна осталась торчать в сторону. Лена молча забрала его, поправила ткань и стянула ремешком.

— А тебе зачем?

Я посмотрел, как она убирает зонт в чехол.

— Мне нужно сорок восемь таких.

Лена не сразу подняла голову. Сначала застегнула кнопку, провела ладонью по чехлу и только потом посмотрела на меня.

— Сорок восемь?

— Да.

— Сейчас?

— До тридцатого.

За спиной снова открылась дверь. Вахту на несколько секунд заполнил морозный воздух, запах снега и чей-то громкий разговор. Лена отступила к подоконнику, пропуская мужчину с двумя хозяйственными сумками. Когда он прошёл, она сказала тише:

— Ты ещё после тех наборов нормально разогнуться не можешь.

— Могу.

— Я вижу.

Лена посмотрела на меня, потом опустила глаза на зонт. Чехол она держала уже обеими руками, хотя убирать его никуда не собиралась.

— Тебе прошлого раза не хватило?

Я посмотрел в сторону вахты. Галина Петровна опять склонилась над журналом, но ручку переставила на другую строчку и больше не писала.

— Хватило.

— Тогда зачем?

— Я пытался.

Лена подождала продолжения.

— Честно пытался больше никуда не влезать. Но меня почему-то не отпускают.

— Кто?

Я хотел ответить, но сам не знал, как назвать Бориса Евгеньевича, Валерия, закрытую базу и лист с числом сорок восемь. Всё это ещё вчера существовало отдельно, а сегодня собралось в один заказ.

— Люди, которым нужны зонты.

Лена отвернулась к окну. За стеклом сыпал мелкий сухой снег, дворник сгребал его к забору, хотя через несколько минут дорожку снова заносило.

— В том универмаге сейчас их нет, — сказала она. — Я заходила перед праздниками. Хотела маме купить такой же, но остались только большие, с деревянными ручками. Складных вообще не было.

— Больше нигде не видела?

— Осенью были в «Лейпциге». Не такие, но похожие. Светлые, с короткой ручкой. Ещё Зоя говорила, что её соседка купила импортный где-то возле «Сокольников».

Она снова посмотрела на меня.

— Только это всё по одному зонту. Может, по два. Сорок восемь в магазине тебе никто не продаст.

— Знаю.

— Тогда что ты ищешь?

Я забрал у неё зонт и ещё раз посмотрел на наклейку. Название производителя почти стёрлось, но несколько букв можно было разобрать.

— Пока ищу, кто их привёз.

Лена дала мне подержать чехол, натянула вторую перчатку и застегнула последнюю пуговицу. Потом осторожно вынула зонт из моих рук.

— Я вечером спрошу у девчонок. У нас на этаже у троих складные. Может, кто-нибудь помнит магазин или фабрику.

— Хорошо.

— И ты сядь хоть на минуту. У тебя лицо опять белое.

Она подвела меня к деревянной скамье возле батареи. Я не стал спорить. Сел, прижимая ладонь к боку, а Лена осталась рядом и стала перечислять, у кого ещё видела похожие зонты. Галина Петровна перелистнула журнал и, уже не притворяясь, прислушалась.

Когда Лена ушла, я поднялся не сразу. Посидел ещё немного у батареи, дождался, пока перестанет тянуть под рёбрами, и только потом пошёл к Кацам.

Дверь открыл Миша, без пиджака, в домашнем свитере. Увидев моё лицо, снял очки, протёр их и снова надел.

— Андрей, вы сами дошли?

— Сам.

— Тогда проходите боком. У нас в коридоре началась торговля.

— Это он так называет один ковёр, — отозвалась Фира из комнаты.

Вдоль стены стоял свёрнутый ковёр, занимавший почти весь проход и упиравшийся верхним краем в вешалку. Миша прижал его плечом к стене, пока я протискивался.

Эмма Марковна вышла из кухни с тарелкой селёдки.

— Сначала человек поест. Ковёр полдня стоит в коридоре и никуда пока не убежал.

Меня усадили за стол. Фира принесла чай, Эмма Марковна — картошку. Миша положил рядом толстую тетрадь, но мать накрыла её салфеткой.

— После еды, Мишенька. Андрей и без твоих цифр худой.

Фира развернула ковёр настолько, насколько позволяла комната. На полу появились красные ромбы, зелёная кайма и угол фабричной бирки.

— Молдавский, — сказала она. — Знакомая может достать ещё девять. По сто восемьдесят каждый.

— Не ещё девять, а всего десять, — поправила Эмма Марковна. — Один уже здесь.

Миша всё-таки вытянул тетрадь из-под салфетки.

— На всю партию нужно тысяча восемьсот. У нас шестьсот. Остальное мама предлагает взять у вас.

— Не взять, Андрюша, а вложить, — сказала Эмма Марковна и подвинула ко мне селёдку. — Мы продаём, сначала возвращаем ваши деньги, потом делим прибыль. Всё честно.

Фира села напротив.

— Утром речь шла о трёх коврах. После обеда мама узнала, что можно взять десять. Если вещь хорошая, зачем брать три, когда дают десять? Перед Новым годом ковры ищут. У Риты соседка спрашивала, Фирин начальник жаловался, что нигде нет.

— Они этот видели?

— Пока нет, — сказала Фира.

— И денег пока никто не давал, — добавил Миша.

Эмма Марковна погладила зелёную кайму. Один ковёр она уже, похоже, видела не товаром, а частью собственной комнаты.

— Этот в любом случае у нас останется. Второй можно Фире, у неё стены пустые. Остальные разойдутся.

— А если не разойдутся?

Она задумалась, посмотрела на свёрнутую часть ковра, потом на тесный проход к двери.

— Все десять, конечно, сразу брать не будем, — сказала она уже спокойнее. — Этот сегодня покажем соседке и начальнику. Если кому-то нужен, пусть даст хотя бы задаток. Под задаток и берите следующий. Остальные пока пусть остаются у знакомой.

Эмма Марковна кивнула Фире:

— Позвони Рите сегодня, не откладывай. И начальнику своему скажи, чтобы не только жаловался.

Потом повернулась ко мне:

— Первого января к двум приходите, Андрюша. Только один, без девушек.

Она сказала это тем же тоном, каким только что распорядилась насчёт Риты, и больше к приглашению не возвращалась.

Фира начала сворачивать ковёр. Миша взялся помогать и сразу завернул край внутрь. Эмма Марковна отодвинула его локтем.

— Иди к своей тетради. Мы без высшего образования справимся.

Миша вернулся к столу.

— А вы к нам зачем пришли?

— Мне нужны зонты. Сорок восемь штук. Складные, импортные, в футлярах. До тридцатого вечера.

Он записал число и срок.

— Есть откуда начинать?

— Нет. Нужна фамилия, магазин, склад — хоть что-нибудь.

Миша подумал и написал два имени.

— Утром позвоню обоим. Если ничего не знают, скажу сразу.

Когда я уходил, Фира уже снимала телефонную трубку, а Эмма Марковна расправляла край ковра, который снова занял половину коридора. Миша вышел со мной в прихожую.

— Спасибо, Андрей.

— За что?

— Хорошо, что вы сегодня зашли. Завтра мама уже звонила бы насчёт машины.

На следующий день я заехал на базу после обеда: хотел оставить справку Зинаиде Павловне и узнать, что она поставила в табеле.

У входа в склад стояла незнакомая женщина в коричневом пальто и держала перед собой две папки, прижав их к груди, чтобы не испачкать о стену.

— Мне нужен Виктор Семёнович.

— Он внутри.

Женщина вошла следом за мной, и почти сразу из конторы донёсся голос Вити:

— Я уже подписал. Вот здесь моя подпись.

— Это за двадцать четвёртое. А мне нужно за двадцать пятое.

— За двадцать пятое у меня товар ещё не прошёл.

— Тогда почему в управлении сказали, что бумаги готовы?

— Это вы у управления спросите.

В конторе было тесно. На столе лежали накладные, табель и две папки, которых я раньше здесь не видел. Витина кружка стояла на подоконнике, куда её обычно не ставили: от стекла тянуло холодом, и чай наверняка давно остыл.

Женщина увидела меня и сразу спросила:

— Юлия Сергеевна сегодня будет?

— Не знаю.

— У неё кабинет рядом.

— Кабинет рядом, а Юлии Сергеевны нет третий день, — сказал Витя. — Хотите, можете проверить.

Женщина посмотрела на дверь в конце коридора, но идти туда не стала.

— Тогда передайте ей, что из управления звонили по спискам на ёлку.

Она собрала свои бумаги, одну папку оставила на столе и ушла. Дверь за ней ещё не успела закрыться, как в коридоре появился мужчина в меховой шапке.

— Юлия Сергеевна здесь?

Витя прикрыл глаза.

— Следующая дверь.

— Там заперто.

— Значит, её нет.

— А когда будет?

— Я похож на её секретаря?

Мужчина посмотрел на него без обиды, как на человека, который просто не понял вопроса.

— Мне сказали, она возле четвёртого склада.

— Возле четвёртого склада её кабинет. Сама она сейчас в клубе.

Мужчина поблагодарил и ушёл. Витя дождался, пока его шаги стихнут, потом поднялся и закрыл дверь на крючок.

Сашка сидел за вторым столом и переписывал номера из накладной в большую книгу. Он не вмешивался, но после того, как дверь закрылась, положил карандаш поперёк страницы.

— Вчера трое приходили. Сегодня этот уже второй.

— А бухгалтерия? — спросил Витя.

— Бухгалтерия не считается. Они теперь свои.

Витя наконец заметил пластырь у меня над бровью.

— Ты чего такой?

— Упал.

Он посмотрел на Сашку. Сашка посмотрел на меня и снова взял карандаш.

— Понятно, — сказал Витя. — Справку принёс?

Я достал её из кармана.

— Зинаиде Павловне отдам.

— Отдашь. Только сначала скажи, что у вас с Юлией Сергеевной случилось.

— Ничего.

— Тогда почему она сюда перестала заходить?

— Откуда я знаю?

Витя развернул оставленную женщиной папку и пролистал первые листы.

— Раньше утром шла из управления — заносила нам то, что относилось к складу. После обеда забирала подписанное обратно. Если кому-то нужна была она, люди открывали её дверь, а не нашу. Три дня её нет, и у нас теперь здесь приёмная.

— Она вам ничего не обязана.

— Я знаю. Поэтому к ней я не пойду. Пойдёшь ты.

— Почему я?

Сашка оторвался от книги.

— Потому что началось всё после того, как ты с ней поговорил.

— Я отказался идти в дружину.

Витя некоторое время смотрел на меня, потом подвинул папку к краю стола, освобождая место для локтя.

— Молодец. Теперь сходи и узнай, когда она снова начнёт ходить через эту дверь.

— Она из-за этого перестала заходить?

— Понятия не имею. Может, из-за тебя, может, ёлку свою собирает. Мне всё равно. Я хочу утром открыть склад и не объяснять каждому встречному, где Юлия Сергеевна и когда она придёт.

В дверь постучали.

Витя не ответил.

Постучали ещё раз, осторожнее.

— Виктор Семёнович, у вас папка за двадцать шестое? Директор её ищет.

Витя снял крючок. За дверью стоял молодой парень из управления с серой папкой под мышкой.

— Эту принесли на подпись, а ту просили вернуть сегодня.

— Вот сюда клади.

Парень поставил папку на стол, заметил меня и задержался.

— Громов? Вас директор вчера спрашивал. Сказал, как появитесь, чтобы зашли.

— Зайду.

Когда дверь снова закрылась, Витя подвинул ко мне синюю папку.

— Видишь? За три дня уже директор сам заходил, теперь посыльных гоняет. Не договоришься с Юлией Сергеевной — второго января к половине восьмого будешь здесь.

— Зачем?

— Сядешь за этот стол и от звонка до звонка будешь открывать дверь, отвечать на телефон и объяснять всем, где Юлия Сергеевна, где Громов и почему нужной папки опять нет. У нас с Сашкой своя работа есть.

Сашка снова раскрыл книгу.

— Стул тебе найдём.

Я взял папку.

— Она в клубе?

— С утра. И пока не договоришься, обратно не приходи.

В клубе двигали стулья. Возле сцены стояли раскрытые коробки с игрушками, на полу тянулась гирлянда, а парень на стремянке пытался закрепить её так, чтобы один край не провисал ниже другого. Юля ходила между рядами со списком и отмечала принесённые коробки.

Я положил папку на рояль.

— Юлия Сергеевна.

Она закончила строку, передала список девушке у сцены и только после этого подошла.

— Андрей Викторович. Что вы хотели?

— Витя сказал, вы меня искали.

Юля нахмурилась.

— Я вас не искала.

— На базу третий день носят бумаги. Ещё вас там ищут все, кто не застаёт в кабинете. Витя решил, что вы перестали заходить из-за меня.

— Из-за вас?

Она спросила без насмешки — просто не поняла.

— Я отказался идти в дружину.

Юля несколько секунд смотрела на меня, потом вспомнила.

— А. Да.

— Значит, не из-за меня?

— Андрей Викторович, я третий день почти не выхожу из клуба. Две ёлки, подарки, хор, костюмы. Про наш разговор я до этой минуты не вспоминала.

Она открыла папку, просмотрела верхний лист и вздохнула.

— Завтра утром занесу её Виктору Павловичу. И передайте обоим: если они ещё раз решат, что мы с вами поссорились, я действительно всю зиму буду ходить в свой кабинет через другой вход.

Из-за кулисы вылетела девушка в короткой голубой шубке и белых колготках. Она едва не врезалась в меня, отшатнулась и подняла глаза.

— Ой.

— Галя, что случилось? — спросила Юля.

— Степанова жена звонила. Его ночью в больницу забрали. До Нового года не выпустят.

— А завтра?

— Тем более завтра.

Юля закрыла папку.

— И где я сейчас возьму Деда Мороза?

Галя всё ещё стояла передо мной. Сначала посмотрела на мои плечи, потом выше, на пластырь и синяк возле глаза.

— Вот.

Юля проследила за её взглядом.

— Дед Мороз с фингалом.

— Тональным кремом замажу. Борода ещё половину закроет.

— Кого замажете? — спросил я.

Галя уже обошла меня сбоку, прикидывая рост.

— Вас. Шуба должна подойти.

— Я Дед Мороз?

Обе посмотрели на меня так, будто другого кандидата в клубе не было и взяться ему было неоткуда.

— Рука поднимается? — спросила Юля.

— Правая.

— Посох правой будете держать. Завтра к трём.

— Я вообще-то пришёл насчёт папки.

— С папкой договорились. Теперь договариваемся насчёт ёлки.

Галя подняла с рояля красную шапку с белой опушкой и приложила её к моей голове, не надевая.

— Подойдёт. Синяк я закрою, только до завтра не добавляйте новых.

Юля забрала у неё шапку.

— Шубу сегодня не трогаем. Завтра примерите перед выходом. Текст вам даст Галя.

— У меня есть выбор?

Юля посмотрела на коробки, на криво висящую гирлянду и на Галю, которая уже искала в ящике что-то ещё.

— Сейчас нет.

До общежития я ехал в переполненном трамвае, стараясь не задевать левым боком поручень. До срока оставалось меньше трёх суток. Машина Карена освобождалась только второго января, завтра к трём надо было явиться в клуб, а сорок восемь зонтов пока существовали только в записке Бориса Евгеньевича.

В прежней жизни я открыл бы «Жёлтые страницы», нашёл поставщиков по слову «зонты» и за вечер хотя бы понял, есть ли такая партия в Москве. Здесь у меня были два имени, записанные Мишей, стёртая наклейка на Ленином зонте и обещание девчонок спросить по этажу.

К этому дню после ноябрьской зарплаты, закрытого ресторанного заказа и обычных расходов у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки свободных денег. Товар в гараже и долг Коли в эту сумму не входили.

Шестьсот рублей аванса лежали во внутреннем кармане. Зонтов не было ни одного.