Утром я никого не ждал. Ждать было нечего: срок Валерий назначил мне, а не себе, и до шести вечера оставалось часов девять, из которых первый ушел на то, чтобы одеться.

Куртка надевалась в два приёма — сначала правый рукав, потом пауза у спинки кровати, потом левый; и на левом бок каждый раз напоминал, что третий день после двадцатого — это ещё не выздоровление, а только разрешение выйти во двор.

Галина Петровна перехватила меня внизу, у самой двери, и молча пододвинула журнал.

— В ресторан. Подпись поставить.

— На лице?

— На бумаге.

Она посмотрела на пластырь, потом на журнал, потом опять на пластырь и всё-таки подвинула ручку.

— Тогда здесь сначала.

Я вписал время выхода, а в графу «куда» — ресторан, потому что писать «в автомат за углом» было бы честнее и глупее.

Автомат стоял у гастронома. Я разменял двушку у продавщицы, набрал семь цифр с бумажного угла и услышал женский голос, который произнёс слово «диспетчерская» так, будто отвечал на этот звонок уже сотый раз за утро.

— Валерия Сергеевича.

— Его нет.

— Когда будет?

— Не знаю.

— Передайте, что звонил Громов.

В трубке помолчали ровно столько, сколько нужно, чтобы записать фамилию.

— Записал.

И положили трубку.

Через час, по дороге к ресторану, я позвонил во второй раз. Голос был тот же и ответ тот же.

В ресторан я вошёл через служебную дверь. В коридоре пахло подгоревшим жиром и хлоркой, из кухни выносили ящик с пустыми бутылками, и мне пришлось прижаться к стене, придерживая бок ладонью, чтобы не задели. Я не успел пройти и десяти шагов, когда из-за поворота вышла Настя со стопкой тарелок.

Она увидела меня, остановилась, поставила стопку на подоконник и взяла меня за подбородок, повернув лицо к окну.

— Это что?

Я не ответил. Настя осмотрела бровь, губу и щёку, повернула голову ещё немного, чтобы свет падал сбоку, и только потом отпустила.

— Кто сделал?

— Возле общежития упал.

— В травмпункт ходил?

— Нет. Мне сначала к Людмиле Марковне.

— Три дня прошло.

Она снова взяла тарелки и тут же сунула их проходившей мимо женщине в белом халате, не дав той ни возразить, ни перехватить поудобнее.

— Тамара, в малый зал. Я вернусь.

— Людмила Марковна тебя ищет.

— Скажите, что я с Громовым.

На улице она взяла меня под руку и прижалась так тесно, что свернуть я уже не мог ни вправо, ни влево, а прибавить шаг не давал её упиравшийся в меня бок.

Травмпункт занимал первый этаж жилого дома в двух кварталах, и очередь в коридоре стояла та, какая стоит в таких местах в конце декабря: мужчина с забинтованной кистью, мальчик с матерью, женщина, державшая у щеки полотенце. Ближе к двери хирургического кабинета, на отдельном стуле, сидел ещё один мужчина в рабочем халате. В рот у него была вставлена большая матовая лампочка. Он поддерживал цоколь ладонью и смотрел прямо перед собой.

Я остановился. Настя тоже, но почти сразу потянула меня дальше.

— Не улыбайся. Губа опять лопнет.

У окошка медсестра подняла глаза на мужчину с лампочкой и сказала кому-то за дверью, что хирург ещё занят. Мужчина коротко кивнул.

Настя подошла к регистратуре первой.

— Его избили. Бок болит, лицо разбито.

— Я не говорил, что избили.

Регистраторша подняла глаза поверх очков и подержала ручку над карточкой, ожидая, кто из нас передумает.

— Фамилия?

Я назвал. Она записала фамилию, год рождения, адрес общежития и место работы, переспросив только про базу, потому что название промтоварная у неё не помещалось в графу целиком. Настя тем временем села, сняла перчатки и стала тереть ладони.

Минут через пять из кабинета вышел мужчина с перевязанной кистью и начал спорить с медсестрой, что ему надо на смену, а не домой; медсестра отвечала, что на смене у него разойдутся швы и тогда он придёт уже ночью, и ночью с ним будет разговаривать не она. Мужчина увидел Настю, замолчал на середине довода и стал застёгивать пальто одной рукой.

Из кабинета позвали человека с лампочкой. Он поднялся осторожно, двумя руками придерживая цоколь, и прошёл к двери мелкими шагами. Мать отвернула мальчика к окну, хотя тот всё уже рассмотрел.

— На работе ты тоже всем сказал, что упал? — спросила Настя, проводив взглядом мужчину с кистью.

— Да.

Она сняла с моего плеча талую снежинку и вытерла пальцы о перчатку.

— Карен два раза приезжал. Никто не знал, где ты.

— Я лежал в общежитии.

— Позвонить можно было.

— Я не хотел что бы ты волновалась.

Медсестра назвала мою фамилию. Настя встала первой и забрала карточку из окошка.

— Я ждала, — сказала она уже у самой двери, тише. — Ты не пришёл и не позвонил. Я думала, ты опять исчез, потому что заказ закончился.

Мальчик за спиной застонал, мать поправила ему шарф.

— Нет.

— Хорошо. Теперь сиди.

Врач дочитал карточку, снял пластырь над бровью одним движением и спросил, кто накладывал.

— Сам.

— Держится неплохо, — сказал он, разглядывая рассечение. — Но с таким краем надо было приходить в тот же день, а не на третий, потому что теперь я вам его уже не сведу, и останется полоска.

Он ощупал рёбра, велел вдохнуть, потом ещё раз глубже, отправил на снимок и вернулся к столу писать, пока я одевался. Перелома не оказалось. В карточку легли ушиб грудной клетки, рассечение брови и множественные кровоподтёки.

— Когда это было?

— Двадцатого вечером.

— Где?

— Возле общежития.

Врач записал, повернул мою голову к лампе и подержал за подбородок дольше, чем требовалось, чтобы рассмотреть щёку.

— Лицом падали?

— Не помню.

— Я ваши слова внесу, — сказал он, не отпуская. — Но по виду это не одно падение, а несколько ударов с двух сторон, и о таких повреждениях мы сообщаем в милицию. Не по своему желанию, а по инструкции.

— А без сообщения нельзя?

— Нельзя. Вы можете потом отказаться от заявления, не вспомнить людей, сказать, что претензий не имеете, — это ваше право, и никто вас за него не тронет. Карточку я всё равно заполню так, как вижу.

— Я заявления писать не собираюсь.

— Сейчас от вас никто и не требует. Получите справку, а с милицией будете разговаривать отдельно.

Он выписал справку, назначил тепло на бок и велел вернуться, если станет тяжело дышать или поднимется температура. Настя взяла бумагу со стола раньше меня, сложила пополам и зажала между перчатками.

— Я понесу.

— Дай сюда.

— В ресторане отдам.

На улице повалил мокрый снег. Настя спрятала справку между перчатками и пошла быстрее.

— Людмила Марковна меня за это не похвалит.

— Возвращайся. Я подпишу ведомость и уйду.

— Вместе вернёмся. И губу не трогай, опять кровь.

Людмила Марковна ждала в кабинете. Ведомость лежала раскрытой на нужной странице, придавленная гранёным стаканом, а рядом, на приставном столе, стоял большой набор из первой партии — тот самый, который я приносил показывать, уже без ленты и с чужим ценником на боку.

— Где вы были?

— В травмпункте.

Настя положила справку на край стола.

— Его врач смотрел. Я отвела.

Людмила Марковна посмотрела на справку, потом на меня, потом на часы, которые висели у неё за спиной и которые она проверяла, не оборачиваясь, по звуку.

— Садитесь. Настя, в малый зал, Тамара там одна.

— Возьми, — сказала Настя, подвинув справку ко мне.

— Я посмотрела. Заберите бумагу с собой, врачу может понадобиться. Идите.

Настя вышла, на этот раз не споря. Я подписал ведомость, Людмила Марковна сверила подпись с первой, промокнула и убрала лист в папку, а папку — в сейф, стоявший под столом и служивший ей заодно подставкой для ног.

— Расчёт Карен вам передал?

— Да.

— Вторую половину приняли, по упаковке замечаний больше не было. — Она щёлкнула замком. — Борис Евгеньевич вчера заезжал и спрашивал, что у вас с лицом. Карен сказал, что вы заболели. Борис Евгеньевич не любит, когда ему говорят половину.

— А вторую он знает?

— Спросит у вас.

Она подала мне справку через стол.

— Настя сегодня до закрытия. Не заставляйте её ещё раз бегать по городу и вызывать мое недовольство.

Из автомата у ресторана я позвонил в третий раз. Было четверть пятого. Диспетчерская ответила тем же голосом и теми же двумя словами, и я всё-таки спросил, передали ли фамилию.

— Записано, — сказали в трубке. — Больше ничего сказать не могу.

К вечеру я вернулся в общежитие. Сорокин ждал у вахты.

Михаил Ульяныч вернул журнал Галине Петровне и задержал палец на строке за двадцатое декабря.

— Кто его тогда наверх проводил?

— Лена. Она почти вместе с ним пришла. Я полотенце дала, кровь остановить, а Лена уже помогла подняться. Он по лестнице еле шёл.

Галина Петровна посмотрела на меня, словно только теперь заметила пластырь над бровью, потом снова придвинула к себе журнал. Сорокин спросил, во сколько Лена появилась у вахты, выслушал ответ и пошёл к лестнице.

Я поднялся следом. Ребро тянуло, поэтому на последнем пролёте пришлось сбавить шаг. Сорокин дошёл до площадки и остановился у окна, пока я его догонял. За стеклом мокрый снег летел почти горизонтально, налипал на раму и сразу превращался в воду.

В комнате Сорокин пальто не снял. Положил фуражку на стол, стянул правую перчатку и провёл ладонью по мокрому рукаву. Я убрал со стула рубашку, но он садиться не стал. Пока доставал из внутреннего кармана сложенный лист, взгляд у него прошёл по комнате и задержался на отставшей планке шкафа. Я подошёл к кровати и поставил ногу перед щелью.

Сорокин расправил бумагу на столе.

— Из травмпункта пришло сообщение. Врач написал, что часть повреждений на обычное падение не похожа. Что с вами было?

— Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — гипс.

Он поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня.

— Всё, Андрей Викторович. Пошутили — и хватит. Теперь рассказывайте, как было.

Я осторожно сел на край кровати, чтобы не потревожить бок.

— Возвращался вечером от знакомых. Перед общежитием решил срезать через стройку. Там доски лежат, снегом всё занесло. Видимо, поскользнулся. Дальше не помню. Очнулся уже у вахты, Галина Петровна держала полотенце, Лена стояла рядом. Она потом и помогла подняться.

Сорокин достал блокнот и шариковую ручку. Колпачок положил на лист из травмпункта, записал несколько слов и спросил:

— Перед общежитием фонари горят. Зачем через стройку пошли?

— Там короче. В обход надо до главного входа идти, а через стройку сразу к боковой двери выходишь.

— Раньше так ходили?

— Несколько раз.

За стеной включили радио, но не попали на станцию. Несколько секунд в комнате стоял треск, потом появилась музыка. Сорокин подождал, пока звук убавят.

— Андрей Викторович, а что вы помните до того, как упали?

— Вошёл со стороны улицы, прошёл вдоль забора. Возле бытовки темно, одна лампочка над дверью горит, но до прохода почти не достаёт. Помню доски под ногами. Потом уже вахта.

— Люди вам по дороге не попадались?

— Никого не видел.

Сорокин посмотрел в блокнот.

— Может быть, слышали голоса, шаги? Машина проезжала?

Я попробовал ещё раз пройти в памяти от забора до бытовки. Снег под ногами, тёмная стена, полоска света на досках. Дальше всё обрывалось.

— Нет. Ничего такого не помню.

Сорокин записал ещё несколько слов, закрыл блокнот и оставил ручку в руке.

— Заявление подавать будете?

— Нет. Я никого не видел и ничего не помню.

Он вынул из папки чистый лист и положил на стол.

— Тогда напишите, что заявление подавать не желаете.

Я пересел с кровати на стул, придвинул к себе бумагу и взял его ручку.

— На кого писать?

— На меня.

Я положил лист поудобнее.

— Должность?

— Старшему участковому инспектору милиции Сорокину Михаилу Ульяновичу.

Я начал сверху, но после должности места почти не осталось.

— Можно инициалы?

— Можно.

Я написал: «М. У. Сор…» — и остановился.

Получилось нехорошо. Я кашлянул, дописал фамилию и перешёл на следующую строку.

Сорокин стоял рядом. Кажется, он тоже понял, но виду не подал.

— Дальше что?

— Напишите, что двадцатого декабря получили повреждения при падении, обстоятельств не помните и заявление подавать не желаете.

Я написал дату, адрес общежития и всё, что он сказал. Получилось коротко. Внизу поставил число и расписался.

Сорокин прочитал заявление, вернулся глазами к первой строке, затем сложил лист пополам и убрал в папку.

— Лена сегодня будет?

— Должна прийти вечером.

— Галина Петровна сказала, к шести.

Он надел на ручку колпачок, убрал её во внутренний карман и взял со стола фуражку.

Я поднялся, чтобы открыть дверь. Ногу от шкафа пришлось убрать, и отставшая планка сразу отошла ещё на несколько миллиметров. Сорокин посмотрел на неё, но подходить не стал.

Мы спустились вместе. У вахты Галина Петровна раскладывала на столе свежие газеты. Сорокин сказал, что подождёт Лену, снял с соседнего стула стопку старых журналов и сел у окна.

Я постоял возле лестницы, затем медленно пошёл обратно наверх.

Я сел на кровать. Без Валерия пришлось бы снова самому ходить по базам, искать товар и торговаться с людьми, которые при споре сначала позвонят ему. Сорокин теперь знал и про побои, и про чужой товар.

Без двадцати шесть я достал бумажный угол и пошёл к автомату.

Я набрал номер в четвёртый раз. Гудки шли долго. Потом трубку сняла другая женщина, помоложе.

— Валерия Сергеевича уже нет. Здесь больше никого.

— Громов. Передайте Валерию Сергеевичу: я согласен.

В трубке щёлкнуло. Я набрал номер ещё раз. Никто не ответил.

Утром я позвонил ещё раз, для порядка, и трубку не сняли вовсе. Ехать к складу сразу было глупо, и я выдержал до обеда: доел вчерашний хлеб, перемотал бок, сходил в комнату отдыха отметиться перед Галиной Петровной. Потом сел на трамвай, вышел за два квартала и прошёл через двор ремонтных мастерских пешком, как ходят люди, которым по дороге.

Железные ворота были закрыты, и на правой створке висела бумажная полоса с двумя печатями. Во дворе не стояло ни грузовиков, ни фургона — только чужая «Волга» у стены и зелёный «Москвич», развёрнутый носом к выезду. У калитки разговаривали двое: один в сером пальто, второй в коричневой куртке. На капоте «Москвича» лежал придавленный варежкой лист с номерами машин, и строк на нём было заметно больше, чем машин, которые я успел увидеть здесь позавчера.

Они пришли сюда не после моего короткого визита. У них уже были номера, фамилии и люди, которых вызывали по одному, и мой позавчерашний приезд мог добавить к этому списку ещё одну строчку.

Из мастерской вышел знакомый мужчина в ватнике, тот самый, что открывал Валерию боковую дверь. Теперь он нёс под мышкой пустую коробку и старался пройти мимо ворот, глядя себе под ноги.

— Закрыто? — спросил я.

Он узнал меня, но остановился не сразу, а сначала переложил коробку под другую руку.

— Видишь же.

— Надолго?

— Мне откуда знать.

Человек в сером пальто повернул голову. Мужчина в ватнике понизил голос и заговорил быстрее, глядя не на меня, а на угол здания:

— Ты вот что. Вчера вечером приехали, всех, кто был, переписали, у сторожа забрали журнал за три месяца, а кладовщика увезли ещё до темна, и он до сих пор не вернулся. Так что иди-ка ты, парень, отсюда, пока тебя не переписали вторым разом.

— Валерий был?

Он оглянулся на людей у ворот.

— Не видел.

— А хозяин склада?

Мужчина сжал коробку под мышкой так, что картон хрустнул.

— Здесь теперь никто хозяином себя не называет.

Он ушёл к мастерской, и человек в сером пальто посмотрел ему вслед, но не окликнул.

Коричневая куртка больше не пряталась за газетой. Мужчина держал папку на весу и сверял номера с листом, который ему показывал работник мастерских, а когда тот ушёл, раскрыл другую страницу — там были даты въезда и короткие пометки возле фамилий. Меня он увидел сразу. Узнал или нет, не показал.

Я прошёл мимо, не замедляя шаг, свернул за угол и купил у ларька спички, которые мне не были нужны. Через стекло было видно, как из ворот вынесли металлический ящик, поставили на капот и начали описывать содержимое, раскладывая бумаги прямо на снегу и придавливая их гаечным ключом.

За мной никто не пошёл.

В сентябре этот человек в коричневой куртке спрашивал на базе про нового учётчика, потом две недели ходил вокруг Аркадия и Лёши, теперь сверял машины Валерия. Он следил не за одним человеком. В список попадали новые лица рядом с товаром.

По дороге к трамваю я зашёл в лавку Юрия Семёновича у рынка. За прилавком стояла незнакомая женщина в чистом халате, взвешивала кому-то пряники и на вопрос о хозяине ответила, что сегодня никто не придёт, а завтра пусть я позвоню, только телефона она не знает. Имя Валерия ей ничего не сказало.

В общежитии на вахте меня ждала записка от Людмилы Марковны, свёрнутая вчетверо и подписанная её почерком:

«Двадцать шестого к одиннадцати. Борис Евгеньевич будет. Не опаздывать».