Когда я приехал в гараж, Карен уже разложил и пересчитал почти всё: большие коробки стояли на фанерном щите, малые он сдвинул к стене, а несколько флаконов туши с отсыревшими пробками отложил на верстак отдельно, чтобы те не попались под руку в спешке.

— Эти не берём. Пробки мокрые, а потом доказывай, где потекло, у нас или до нас.

Я раскрыл блокнот.

— Двадцать пять больших, двадцать пять малых?

— Да. Остальные пока не трогай.

— Почему не отвезти всё сразу?

Карен выпрямился, вытер ладони о штаны и посмотрел сначала на две стопки, потом на меня — так, будто считал не коробки, а то, сколько раз ему придётся это объяснять.

— Потому что сейчас у нас пятьдесят одинаковых коробок. Полезем добивать ещё пятьдесят к обеду — здесь окажется другой оттенок пудры, там тушь с другой пломбой, а ты скажешь: почти одинаково. Вот это твоё «почти» мне потом обратно в гараж и везти.

Он заглянул через плечо в блокнот, где я успел вывести две строки и подчеркнуть срок.

— Всё. Убирай и бери малые. Большие я сам понесу.

— Почему мне малые?

— Потому что ты одной рукой коробку держишь, а второй уже что-нибудь считаешь. Уронишь хоть не самое тяжёлое.

До машины мы сходили дважды. На втором заходе я всё-таки взял по две, и у самого багажника верхняя поехала в сторону; я поймал её бедром, прижал к крылу и подержал секунду дольше, чем было нужно. Карен ничего не сказал — просто снял её сверху и поставил сам.

В багажнике он двигал стопки дольше, чем требовалось: всё и так помещалось. Закрыл, снова открыл, переложил малые ближе к боку, где меньше трясёт.

— Теперь доедут. Деньги получишь — в машине рассчитаемся по листу.

— Я донесу до машины.

— Донесёшь. А потом опять пойдёшь с коробками по городу, будто у тебя спина казённая. Сиди.

Он сел за руль, и до самого центра мы почти не разговаривали. Карен вёл ровно, объезжая ямы заранее, а у светофора протёр стекло изнутри старой тряпкой и сказал, не поворачивая головы:

— Наверх понесёшь две. И не начинай там продавать то, чего в машине нет. Сначала пусть эти примут.

Служебный вход ресторана был сбоку, за углом от парадного. У стены стояли пустые ящики, из кухни тянуло жареным луком и мокрым деревом, а над дверью висел фонарь, который не горел, наверное, с лета. Карен заглушил мотор.

— Большую и малую?

— Да.

— Остальные без тебя не выгружаю.

Я поставил малую коробку на большую, поднял обе и подошёл к двери, которая открылась раньше, чем я успел стукнуть. Настя увидела сначала коробки, потом меня. На ней был серый рабочий фартук, не тот, в котором она ходила по залу, и волосы убраны под косынку.

— Привёз?

Она оглянулась в коридор, забрала верхнюю коробку и прижала её к фартуку обеими руками.

— Меня из кухни уже ищут. Не отставай.

Настя пошла первой, придерживая коробку бедром на поворотах, и один раз, когда та поехала, подхватила её локтем, не сбавив шага. Я поднял большую и пошёл следом; она обернулась на скрип картона, но отдавать свою не предложила — в коридоре уже разворачивали тележку с посудой, и разойтись с ней можно было только по очереди.

— Людмила Марковна у себя?

— У себя. И не одна. Мужчина какой-то, я его раньше не видела.

Из кухни вынесли противень и позвали её обратно.

— Сейчас!

У двери кабинета Настя перехватила коробку поудобнее и провела большим пальцем по краю ленты, проверяя, не отошла ли та в дороге, потом постучала, приоткрыла дверь и дождалась ответа, прежде чем войти.

Людмила Марковна сидела за столом над ведомостью. У окна, заложив руки за спину, стоял незнакомый мужчина в тёмном костюме, и свободный стул рядом с ним так и оставался пустым.

— Людмила Марковна, Андрей Викторович привёз оба образца, — сказала Настя.

Хозяйка кабинета закрыла ежедневник и освободила место между ножницами и папкой.

— Большую ближе ко мне, малую рядом. Настя, прикрой дверь, из коридора тянет.

Мы поставили коробки на стол. Настя закрыла дверь не до конца и осталась у косяка.

Людмила Марковна разрезала ленту, сняла крышку большой коробки, достала пудреницу и сверила оттенок с чем-то, что помнила наизусть. Флакон туши она подержала крышкой вниз над чистым листом, дождалась, пока станет ясно, что ничего не выступит, и проверила пломбу ногтем. Банку крема открывать не стала — только провела по краю крышки и посмотрела дату на донышке.

То же самое, в том же порядке и с той же скоростью, повторилось с малой коробкой. Потом она поставила обе рядом, сверила номера на донышках, взяла карандаш и сделала отметку в ведомости.

Настя всё это время стояла у двери. Когда Людмила Марковна сделала отметку, она отпустила край фартука.

— Хорошо. Настя, спускайся. Остальные складывайте в кладовую у малого зала, возле кухни не оставляйте. Тамара начнёт спрашивать — скажи, что я распорядилась.

— Она ключ вчера уносила.

— Значит, найдёшь Тамару вместе с ключом. И малую оставь здесь, я её покажу.

Настя уже взялась было за малую и вернула её на стол. У двери она коротко посмотрела на меня.

— Сейчас примем, — сказала она и вышла.

Людмила Марковна закрыла крышку большой коробки и повернулась к окну.

— Борис Евгеньевич хотел посмотреть, что вы привезёте. Борис Евгеньевич, это Андрей Викторович.

Мужчина подошёл и протянул руку — не через стол, а обойдя его, чтобы не тянуться.

— Людмила Марковна сказала, вы сами разбили заказ пополам.

— Сейчас готовы пятьдесят. Все одинаковые.

— Сто больших к двадцать второму соберёте?

— Нет. Пудру и крем найду, одинаковой туши в таком количестве не будет.

Борис Евгеньевич взял флакон, повернул к свету и поставил обратно.

— Поэтому повезли половину?

— Поэтому. Вторые пятьдесят будут такими же.

— К сроку?

— Да.

Людмила Марковна открыла ящик, достала конверт и разложила деньги на столе двумя стопками, не считая вслух.

— Пятьсот вы получили раньше. Эта половина стоит девятьсот пятьдесят, значит, сейчас доплачиваю четыреста пятьдесят, а остаток пойдёт после второй партии. Проверьте.

Я начал считать. За дверью Настя громко объясняла кому-то, что коробки надо не к кухне, а к малому залу, и что дверь потом должна закрываться. На третьей десятке я сбился.

Людмила Марковна подождала, не убирая руки со стола.

— Начните ещё раз. Здесь вас никто не торопит.

Со второго раза сошлось.

— Четыреста пятьдесят.

— Остаток по всему заказу — девятьсот пятьдесят. И двадцать второго я не хочу с утра искать ни вас, ни Настю.

— Привезём раньше.

Борис Евгеньевич отошёл обратно к окну и заговорил уже оттуда, глядя во двор.

— Когда закончите заказ, Людмила Марковна передаст вам, как со мной связаться.

— По какому поводу?

— Сначала закончите этот. Потом поговорим.

Людмила Марковна убрала ведомость в папку, папку — в ящик, и щёлкнула замком.

— Идите. Настя внизу одна не справится, а Карен, судя по тому, что я о нём слышала, ждать не любит.

Я убрал деньги во внутренний карман.

— И вот ещё что. На крыльце конверт не доставайте, а до машины дойдите не через рынок.

Внизу Настя держала дверь кладовой ногой, пока Карен заносил последние большие коробки. Увидев меня, он поставил свою на пол.

— Всё?

— Приняли. Четыреста пятьдесят дали сейчас.

— Деньги потом. Сначала вот эту подними, она в проходе стоит.

Настя отступила, пропуская нас, и посмотрела на узкий проход между стопками так, как смотрят на то, что придётся разбирать самой.

— Я ему говорю: ставьте вдоль стены. А он ставит поперёк и потом спрашивает, почему дверь не закрывается. Оставьте хотя бы место до двери, Тамара сейчас пойдёт с подносом.

Мы с Кареном сдвинули две коробки к стене, и дверь закрылась. Из кухни Настю позвали, она отозвалась, но осталась у косяка ещё на секунду.

— Андрей Викторович, двадцать второго не исчезайте. Людмила Марковна срок помнит лучше, чем люди, которые его обещали.

— Не исчезну.

— До двадцать второго я всё равно буду спрашивать, — сказала она уже тише, подняла с пола моток верёвки и ушла в сторону кухни.

В машине Карен передал мне лист расходов и завёл двигатель, но трогаться не стал, пока я не убрал лист.

— Кто наверху был?

— Борис Евгеньевич. Спросил, можем ли сделать сто больших.

— И что ты сказал?

— Что не можем.

Карен вытер ладонь о тряпку на панели и включил передачу.

— Сначала вторые пятьдесят соберём.

— Он хочет встретиться после заказа.

— После сдачи поговоришь.

На светофоре я вынул конверт, вытащил из него деньги и переложил в бумажный пакет, а пакет опустил под рубашку, за пояс, где он лёг плоско и никуда не съезжал. Карен посмотрел в зеркало, но комментировать не стал; только когда я застегнулся, сказал, что до общаги подвезти не сможет — ему в гараж, а с моей стороны улицы всё равно одностороннее.

Он высадил меня у рынка. До общежития оставалось два квартала, и я прошёл их медленно, потому что спешить было уже некуда, а конверт, теперь пустой, лежал во внутреннем кармане и шуршал при каждом шаге.

У входа стояли двое. Один попросил закурить. Я достал пачку, но сигарету он не взял.

— Ты Андрей?

Второй подошёл ближе, обойдя меня так, чтобы я оказался спиной к стене.

— Андрей Викторович?

Я убрал пачку.

— Вам что нужно?

Меня взяли за рукав и отвели от двери, за угол, куда не падал свет от вахты. Я успел сказать «отпустите» и получил в живот — коротко, без замаха. Пока я стоял согнувшись и не мог вдохнуть, второй прошёл по карманам, вытащил пачку, ключи и пустой конверт. Конверт развернул, посмотрел и бросил под ноги.

— Косметику вчера забрал?

— Купил.

Удар пришёлся сбоку, губа попала на зубы, и во рту сразу стало солоно.

— Резерв был чужой.

— Мне продали.

Тот, что держал меня за пальто, подтянул ближе.

— Раньше брал по мелочи, никому не мешал. Вчера снял весь резерв. Ещё раз полезешь — сначала узнавай, чей товар.

— Я не знал.

Ответом был удар под ребро. Я снова согнулся.

— Теперь знаешь.

Меня отпустили, и я съехал по стене возле ящиков. Ключи бросили рядом, мелочь тоже; одна монета укатилась под доску.

— Водителю передай, — сказал один, уже уходя. — Много возит — пусть тоже спрашивает.

Они ушли между корпусами, не оглядываясь. Я поднялся не сразу: собрал ключи и мелочь, потом расстегнул пальто и проверил пакет за поясом. Он был на месте.

Галина Петровна увидела кровь и вышла из-за стойки прежде, чем я успел дойти до лестницы.

— Садись. Я скорую вызываю.

— Не надо.

— Это ты потом врачу расскажешь, а мне тут ночью с тобой сидеть.

Дверь открылась, и вошла Лена — со свёртком белья из прачечной, потому что по средам она забирала его перед сменой. Она поставила свёрток на стойку, не глядя, куда ставит, и подошла.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнит?

— Нет.

Лена повернулась к вахте.

— Пока не звоните. Я его умою и посмотрю. Станет хуже — позвоним сразу, и тогда уже без разговоров.

— А если он тут упадёт?

— Не упадёт. Андрей, вставай медленно, не рывком.

В умывальной она открыла воду, подождала, пока пойдёт тёплая, и велела снять куртку. Я дёрнул плечом и остановился.

— Бок?

— Ребро.

— Сразу сказать было нельзя?

Галина Петровна принесла аптечку — бинт, вату, йод и пластырь в жестяной коробке из-под чая.

— Вот всё, что есть. Понадобится — скорую вызываю, и никого не спрашиваю.

— Пока не надо, — сказала Лена.

Она промыла мне губу, придерживая подбородок, потом заклеила рассечение у брови, наложив пластырь двумя полосками крест-накрест.

— За что?

— За товар. Косметика. Сказали, резерв чужой.

Лена задержала руку с ватой.

— Деньги были при тебе?

— Под рубашкой. Не нашли.

— Хорошо, что не нашли.

Она дождалась, пока Галина Петровна отойдёт к телефону, и только тогда спросила, что именно они сказали. Я ответил вполголоса: резерв чужой, в следующий раз сначала спрашивать, водителю передать то же самое.

— Милицию надо, — сказала от телефона Галина Петровна.

— Он скажет, что упал. Вы скажете, что врёт. Потом до полуночи будут писать бумагу, а он сейчас половины не вспомнит и завтра тоже не вспомнит.

Лена оттянула рубашку у бока и положила ладонь чуть выше того места, куда пришёлся второй удар.

— Вдохни.

Я вдохнул и остановился на середине.

— Хватит. Не геройствуй.

— Сломано?

— Я не врач. Ночью станет хуже — поедешь.

На лестнице она шла рядом и на втором пролёте, когда я задел стену плечом, остановила меня за рукав.

— Постой. Передохни.

— Я могу идти.

— Через минуту пойдёшь.

В комнате Лена закрыла форточку, велела лечь на здоровый бок и положила рядом чистый платок.

— Пойдёт кровь — прижмёшь. Не рукавом.

На столе лежал раскрытый блокнот, и она прочитала верхнюю строку, не наклоняясь: «25 Б, 25 М. Вторая до 22».

— Сегодня его не трогай.

— Мне завтра надо…

— Завтра и скажешь, что тебе надо.

Она поставила рядом кружку воды, взяла свёрток с бельём и остановилась у двери.

— Утром зайду. Станет ночью хуже — спускайся к Галине Петровне, она не спит.

— Хорошо.

Лена ушла. Я повернулся на здоровый бок, нащупал под рубашкой пакет и закрыл глаза.