За дверью стоял милиционер.

Он был уже немолодой, хотя определить возраст с первого взгляда не получалось. Серая форма висела свободно, воротник натирал шею, на одном сапоге засохла светлая полоска грязи. В правой руке он держал сложенную вдвое бумагу, в левой — шариковую ручку без колпачка.

— Громов?

— Я.

— Участковый Старков.

Он не вошёл, но заглянул через моё плечо в комнату. На столе лежали паспорт, деньги, квиток за койку и записная книжка. Я сдвинулся так, чтобы закрыть их собой.

Старков это заметил. Или просто устал стоять в коридоре.

— Распишитесь.

Он развернул бумагу на дверном косяке и ткнул ручкой в нижнюю строку. Я прочитал фамилию, адрес и дату.

Не послезавтра.

Завтра. Десять ноль-ноль.

— У меня другая повестка, — сказал я.

— Теперь эта.

— Почему перенесли?

Старков пожал плечом.

— Значит, понадобились раньше.

— Кому?

Теперь он посмотрел прямо на меня.

— Громов, вы подпись ставить будете или беседу проводить?

Я расписался. Рука вывела фамилию легко, одним движением. Не мою — Громова. Я на секунду задержал ручку над бумагой.

Старков выдернул лист из-под ладони и сравнил подпись с чем-то на обороте.

— Завтра явитесь. Паспорт при себе. Неявка — основание для протокола.

— А если я завтра устраиваюсь на работу?

— Вот и расскажете.

Из кухни донёсся голос женщины:

— Товарищ милиционер, вы Петровичу скажите, чтоб соль вернул!

Старков даже не повернул головы.

— Соль — не по моей части.

— А по чьей? Он её третий день прячет.

— Пишите заявление.

За стеной Петрович коротко засмеялся и сразу закашлялся.

Старков сложил бумагу, отдал мне копию и пошёл дальше по коридору. У соседней двери постучал костяшками пальцев, уже без кулака.

— Гражданка Кочеткова! Откройте.

Я закрыл дверь и повернул ключ. На часах было восемь минут девятого.

Повестку положил рядом с первой. На верхней стояло «19 сентября», на нижней — «20 сентября». Остальное совпадало до сбитой буквы в слове «явиться» и серой полосы от копирки у края.

Записная книжка лежала раскрытой на ценах. Я убрал со стола деньги, закрыл паспорт и подтянул лампу ближе. Абажур качнулся; круг света прошёл по стене, зацепил Брежнева и остановился на бумаге.

Я прижал один угол листа пустым футляром от кассеты, второй — спичками. В середине написал: «Коля». Имя чаще других стояло рядом с вокзалом. Ниже — «Витя», между ними провёл стрелку. Серёгу вынес влево, рядом поставил двенадцать рублей. Петю и Аркадия — вправо, но без стрелок: один брал понемногу, второму нужна была партия, которой в комнате не было. Рядом с Валерой Туристом переписал: «магнитофон 180?». Гену сначала написал внизу, потом зачеркнул и написал снова — возле слова «дорога».

Петя из Плехановки брал по три пары. Аркадий ждал двадцать к ноябрю. Один годился для мелкой продажи, второй — для партии, которой у меня не было. Гена появлялся везде, где начинались дорога, расчёт и неприятности.

Только Витя был связан не с товаром, а с местом.

«База. Через Колю».

Я обвёл эти три слова.

За дверью прошаркали тапочки. Женщина, которая искала соль, остановилась у моей комнаты.

— Андрюша, ты лампочку не жги до утра. Счётчик общий.

— Хорошо.

— И музыку свою не ставь.

— Не буду.

Она не уходила.

— Милиция чего приходила?

— Повестку принесли.

— За драку?

— За работу.

— Это как?

— Потому что её нет.

Женщина помолчала.

— А-а. Тогда хуже.

Шаги удалились к кухне. Через минуту она уже рассказывала кому-то, что Андрюху забирают за отсутствие работы. Петрович возражал, что пока только вызывают. Спор быстро перешёл на соль.

После ревизии и анализа всей книжки в сухом остатке на листе остались три строки:

Коля — вокзал.

Витя — база, через Колю.

Пятница, десять утра — справка с работы в райотдел.

Коля знал прежнего Громова. Значит, на месте первым должен был узнать меня он. Мне оставалось не пройти слишком быстро и не назвать чужого человека Колей.

Книжку я убрал в ящик. Повестку оставил на столе. Свет выключил, но сон не пришёл.

Панцирная сетка подо мной скрипнула. Я повернулся на бок — скрипнула ещё раз. За стеной радио стало тише, потом Петрович дважды ударил по корпусу, и диктор заговорил громче.

— Чем занимались с марта? — спросил я у потолка.

Радио за стеной замолчало.

— Кто? — отозвался Петрович.

— Не ты.

— Тогда потише спрашивай.

В коридоре прошли шаркающие шаги. Дверь уборной дёрнули один раз, потом второй.

— Занято! — крикнули изнутри.

— А чего молчите?

— А вы чего дёргаете?

Петрович снова включил радио. Я слышал не слова, а только ровное мужское бормотание и редкий треск в динамике.

Прежний Громов оставил мне цены на джинсы, долги, имя Гены и полгода без официальной работы. Ответа для органов среди них не было.

Я ещё раз повернулся. Сетка скрипнула, но звук дошёл до сознания уже сквозь сон.

Разбудил меня стук кастрюли о раковину.

На кухне уже спорили из-за конфорки. Женщина в халате жарила что-то на сковороде, Петрович держал над огнём эмалированную кружку и делал вид, что не мешает.

Я умылся ледяной водой. Щётки не нашлось. В стакане лежал расплющенный тюбик пасты и деревянная палочка, обмотанная ватой. Пришлось обойтись пальцем.

— В милицию собрался? — спросил Петрович.

Он был в той же синей майке, только сверху накинул пиджак.

— Собрался.

— Скажи, что работаешь.

— Где?

— Ну откуда я знаю. Скажи — грузчиком.

Женщина перевернула на сковороде два серых оладья.

— Его руки видели? Какой он грузчик.

Петрович посмотрел на мои ладони.

— Тогда бухгалтером.

— Бухгалтеры тоже работают, — сказала женщина. — Их тоже оформляют.

— Всё тебе не так.

Она протянула мне кусок вчерашнего хлеба.

— На. Масло там, в банке. Только не всё.

— Спасибо.

— Вернёшь потом.

— Хлеб?

— Масло.

Петрович засмеялся.

— Здесь всё под запись, Андрюха. Не то что у тебя.

Я намазал хлеб тонким слоем масла. Есть пришлось стоя: единственный свободный табурет занимала кастрюля. Петрович пил чай из кружки и время от времени косился на мой пиджак.

— Галстука нет? — спросил он.

— Нет.

— И хорошо. В галстуке подумают, что начальник. Начальников там не любят.

Женщина фыркнула.

— Тебя-то откуда знать?

— Был.

— За что?

— Ошибка молодости.

— За самогон его забирали, — сказала она мне. — В ларьке уснул.

— Не в ларьке, а возле.

Я доел хлеб, сполоснул кружку и вернулся в комнату.

Серый пиджак оказался чуть тесен в плечах. Белая рубашка была чистой, но на манжете темнело маленькое пятно. Я застегнул рукав так, чтобы оно ушло внутрь. Ботинки «Скороход», казалось, стали ещё жёстче.

Паспорт — во внутренний карман. Повестка — во внешний. Семь рублей сорок три копейки — в правый. «Винстон» оставил в комнате: слишком заметная вещь для человека без работы.

Районное отделение милиции расположилось за сквером, в двухэтажном здании с облупленными колоннами. На ступенях курил мужчина в кепке. Увидев форму за стеклом, он бросил папиросу и растёр её подошвой.

В дежурной части пахло табаком и мастикой для пола. Вдоль стены стояли восемь деревянных стульев. На одном сидела женщина с сеткой, полной пустых банок. Рядом — парень с разбитой губой. Он прижимал ко рту носовой платок и смотрел на дверь кабинета.

Я подал повестку дежурному.

Тот посмотрел на часы.

— Рано.

Было без десяти десять.

— На десять вызвали.

— Вот в десять и вызовут. Садитесь.

Я сел между женщиной и парнем. Передняя ножка стула оказалась короче остальных; при каждом движении он тихо стукался об пол. Через стекло дежурный перекладывал бумаги. По коридору дважды прошёл Старков, но на меня не посмотрел.

Женщина с банками вздохнула.

— Сын третий час там.

— За что? — спросил парень с разбитой губой.

— А тебе всё скажи.

— Я просто так.

Парень хотел ответить, но из кабинета вышел высокий мужчина и направился к выходу. За ним появился сержант и кивнул женщине.

— Кочергина.

Она поднялась, банки звякнули. Перед дверью обернулась ко мне, словно я мог сохранить её место.

Я просидел ещё сорок минут. За это время дежурный трижды сказал кому-то не курить, парень с разбитой губой ушёл в уборную и не вернулся, а часы над стеклом отстали на четыре минуты.

Короткая ножка стула продолжала стучать о пол. Я прижал её носком ботинка. Женщина с банками всё не выходила.

В прежней жизни сорок минут редко оставались пустыми. Здесь я успел только трижды перечитать повестку и запомнить трещины над дверью.

— Громов Андрей Викторович.

Я убрал ногу. Стул сразу качнулся и ударил ножкой о пол.

В дверях стоял лейтенант лет двадцати шести. Форма новая, воротник жёсткий, светлые волосы расчёсаны на пробор. В одной руке он держал мою повестку, другой придерживал дверь приоткрытой.

— Паспорт.

Я подал ему бордовую книжечку.

Он раскрыл её на фотографии, посмотрел на меня и только потом отступил в кабинет.

— Заходите. Дверь прикройте.

Кабинет был маленький: два стола, железный шкаф, телефон и портрет Дзержинского. На подоконнике остывал чай в подстаканнике. Ложка лежала рядом на сложенной вчетверо газете.

У второго стола никого не было, но в пепельнице торчали три смятых окурка.

Молодой человек положил паспорт рядом с тонкой папкой.

— Сорокин Михаил Ульянович. Садитесь.

Стул стоял напротив окна. Я сел. Свет пришёлся прямо в глаза; Сорокин остался в тени шкафа.

Он открыл папку и провёл пальцем по первой странице.

— Громов Андрей Викторович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Общежитие. С марта нигде не работаете.

— Да.

— До марта — ремонтное управление, подсобный рабочий. Уволились по собственному желанию.

— С мастером не сошлись характером.

Сорокин перевернул страницу.

— Полгода чем жили?

— Разгружал у вокзала, иногда на складах. Долги возвращали. Свои вещи продавал.

— Кто нанимал?

— По-разному. Фамилии не записывал.

Сорокин сделал короткую пометку.

— Удобно.

— Вам нужна от меня справка о работе. В пятницу она будет.

Сорокин ничего не ответил. Я не стал ждать и продолжил:

— Вам — закрытая папка без протокола и лишней переписки. Мне — трудовая. Оба не тратим время.

Сорокин поднял глаза.

— Пока её нет. И что мне удобнее, я решу сам.

Телефон на втором столе зазвонил резко, двумя короткими трелями. Лейтенант снял трубку.

— Сорокин. Нет, дело ещё у меня… Старков пусть подождёт.

Он положил трубку и написал дату крупнее остальных пометок и один раз подчеркнул.

— Три дня, Громов.

По календарю получалось меньше. Среда уже началась. Оставались сегодня, четверг и утро пятницы.

Я встал.

— Всё?

— До пятницы.

Я дошёл до двери.

— Громов.

Сорокин уже закрыл папку, но ладонь оставил на ней.

— Раньше привлекались?

— Нет.

— В вытрезвитель попадали?

Этого я тоже не знал.

— Не помню.

Угол его рта дёрнулся. Не улыбка — отметка.

— Это обычно помнят.

— Значит, не попадал.

Он кивнул на дверь.

— Идите. В пятницу не опаздывайте.

На улице было тепло. После кабинета свет резал глаза сильнее, чем тамошнее окно.

Я машинально сунул руку во внутренний карман. Смартфона не было. Пальцы наткнулись на паспорт.

Позвонить было некому. Проверить Белова — негде. Узнать, кто такой Коля, можно было только у самого Коли.

У стены отделения курил тот же мужчина в кепке. Я два раза чиркнул спичкой и оба раза сломал серную головку. Он молча протянул свой коробок.

— На, прикуривай.

— Спасибо.

Он прикрыл огонь ладонью. Я затянулся слишком сильно и закашлялся.

— Не куришь, что ли? — спросил мужчина.

— Видимо, давно не курил.

Он пожал плечами, забрал коробок и снова повернулся к стене.

Пока шёл к вокзалу, я повторял единственное, что знал: Коля бывает где-то возле вокзала. Ни фамилии, ни места, где его искать, в книжке не было.

На привокзальной площади люди сидели на чемоданах, перебегали от касс к платформам, спорили с носильщиками. У входа два таксиста делили пассажира с большой картонной коробкой.

Возле буфета толпились те, кто ждал поезд, и те, кому, похоже, ехать было некуда. Один мужчина держал газету на спортивной странице, другой пил чай стоя. Чуть в стороне сидел человек в джинсовой куртке с ровной белой строчкой.

Я посмотрел на него, не узнал и пошёл дальше, к следующему залу.

— Громов.

Я остановился не сразу. Голос донёсся со стороны буфета, но мужчина не окликнул второй раз.

Когда я обернулся, человек в джинсовке поднял стакан и кивнул на свободное место у стола.

— Совсем заважничал? — спросил он. — Или теперь знакомых возле буфета не замечаешь?

Коля.

Я вернулся. Он не протянул руки, только подвинул мятый билет электрички, освобождая мне место у края стола.

— Серёга тебя второй день ищет.

— Подождёт. Пусть в общагу подскочит.

Я сел.

— Мне поговорить надо.

Коля уже подносил стакан ко рту, но так и не отпил. Он посмотрел на меня внимательнее, будто только сейчас заметил, что я пришёл не за деньгами и не за новой партией. Поставил стакан на блюдце.

— Ты один?

— Один.

Коля перевёл взгляд мне за плечо.

К буфету подошли двое. Один, в тёмном плаще, остался возле прохода, второй нагнулся к женщине за стойкой и что-то показал ей в раскрытой ладони. Буфетчица перестала считать мелочь и сразу посмотрела в зал.

Коля смял папиросу пальцами и бросил её в стакан с недопитым чаем.

— Вставай.

— Что случилось?

— Ничего. Ты меня не видел.

Он поднялся первым, взял со спинки куртку и, не глядя на меня, произнёс:

— Через час. Садовая, угол Кирова. Пивная «Ветерок».

— Хорошо.

— И хвост за собой не приведи.

Он двинулся к выходу не через главный зал, а вдоль стойки, мимо двери с табличкой «Служебный вход». Мужчина в плаще проводил его взглядом, но с места не тронулся.

Я задержался у стола ещё на несколько секунд, потом вышел на площадь вместе с женщиной, тащившей за руку сонного мальчика.

До встречи оставался почти час. Можно было вернуться в общежитие, но тогда пришлось бы объяснять соседям, почему милиция отпустила и когда заберёт снова. Я пошёл к Садовой.

Город был ещё чужим, хотя ноги иногда выбирали поворот раньше меня. У газетного киоска я сам не заметил, как замедлил шаг. На трамвайной остановке встал точно там, где через минуту открылись задние двери. Тело прежнего Громова знало эти улицы лучше, чем я.

У афишной тумбы стоял мужчина лет тридцати пяти и читал объявления о цирке. Когда я прошёл мимо, он поднял глаза. Не вслед — прямо на меня.

Через квартал я остановился у витрины обувного магазина. В отражении мужчина показался на другой стороне улицы, но между нами сразу прошёл троллейбус.

Возможно, он просто шёл туда же.

Я перешёл дорогу. У следующего перекрёстка его не увидел.

На углу Кирова висела выцветшая вывеска: «Пивная „Ветерок“».

До назначенного часа оставалось четыре минуты.