— Сергей Николаевич, проснитесь. Впереди грозовой фронт.

Я открыл глаза не сразу. Юлия стояла у кресла, чуть наклонившись; в салоне было темно, только над столиком горела узкая лампа. Четыре кожаных кресла вокруг переговорного стола, экипаж за перегородкой, дверь в хвосте.

— Командир просил передать: по маршруту грозовая линия. Диспетчер предлагает обход. Возможен уход на запасной.

Юлия не ушла. Я уже летал с ней дважды и знал: передав сообщение, она не задерживалась ни на секунду. Сейчас стояла у кресла и ждала решения.

На столе оставался открытым ноутбук, на экране висела таблица с тремя красными строками. Рядом лежала кожаная папка с серебряным тиснением: Chistyakov Advisory. Special Situations. M&A Risk. Из-под клапана торчал лист с комментариями юристов.

— Если обойдём, сколько потеряем?

— Хитроу примет не раньше полудня.

— Не подходит.

Я открыл плоский металлический футляр, где визитки лежали тёмной плотной стопкой, вынул одну, перевернул и написал на обороте сумму. Ручка продавила картон.

Юля посмотрела на число, ее ресницы удивленно вспорхнули. Я дописал ещё один ноль.

— Командиру.

— Что передать?

— Решение по маршруту его. Дополнительное топливо, посадку на запасном и срочное обслуживание оплатит клиент. Премия экипажу — если окажемся в Лондоне по расписанию.

Она взяла визитку за край.

— Да, Сергей Николаевич.

— Сейчас.

Юля отошла к перегородке. В тёмном стекле двери на секунду отразилось её лицо — тревога, которой не было в голосе. Дверь открылась, и отражение исчезло.

Я снова придвинул ноутбук. В девять Хартли ждал меня у себя. Не дождётся — отдаст контракт стоимостью одной из башен Москва-Сити другим. И заработают на нём тоже другие.

Юлия вернулась минут через пять.

— Командир нашёл на метеорадаре разрыв в засветке. Диспетчер согласовал отклонение вправо. Попробуем пройти между ячейками. Если коридор закроется, уходим на Фарнборо.

— Это решение командира?

— Да, Сергей Николаевич.

— Хорошо.

Она направилась к своему месту.

Самолёт качнуло.

Потом ударило снизу.

Крышка ноутбука захлопнулась сама. За перегородкой что-то резко сказали. Третий удар выбил из салона звук, а потом звук вернулся весь сразу: вой, треск, короткий женский вскрик. Нос борта ушёл вниз.

Я вцепился в подлокотники, и в голове мелькнула последняя, дурацкая мысль: вот когда лучше всего открывать короткую позицию — акции авиаперевозчика рухнут вместе с фюзеляжем.

А потом — абсолютная, глухая пустота.

Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Потолок был жёлтый, неровный, с длинной трещиной от патрона к углу; лампочка висела без плафона, свет не горел, и серенький рассвет нехотя просачивался сквозь немытое окно.

Я пошевелил правой рукой, хотел нащупать телефон и упёрся пальцами в холодный железный прут кровати.

Не телефон.

Прут.

Я повернул голову. Под щекой был плоский комок в наволочке, пахнущий порошком и чем-то ещё, одеяло кололось через майку, во рту стоял кислый привкус пива. Я сел слишком резко — в висках стукнуло, желудок подался вверх, но удержался.

На стене висел плакат с Брежневым, под плакатом темнело пятно от снятой когда-то полки.

— Да что за…

Голос почему-то показался чужим и сорвался на хрип. Я замолчал, прислушался к нему и попробовал ещё раз, уже тише.

На столе лежала «Правда» за 18 сентября 1979 года. Я взял газету обеими руками, расправил первую страницу — та же дата стояла на отрывном календаре у шкафа, а листок за понедельник валялся на полу. На спинке стула висели джинсы и рубашка; рубашка была чистая, только воротник загнулся внутрь.

В мутном зеркале на дверце шкафа отражался парень лет двадцати трёх: худой, с резкими скулами, серыми глазами и красной сеткой в белках, волосы примяты с одной стороны, на подбородке — тёмная щетина. Я подошёл ближе и поднял руку к лицу — отражение повторило движение без задержки. Провёл ладонью по щеке: щетина царапнула пальцы; лицо было чужое, но от прикосновения никуда не исчезло.

Потерять чужие капиталы — издержки профессии. Потерять собственное тело — беспрецедентный форс-мажор.

Я потянул дверцу шкафа. Она заела, потом распахнулась, и с верхней полки съехал газетный свёрток; я подхватил его коленом, но край газеты всё равно разошёлся. Внутри лежали новые джинсы — тёмные, ещё жёсткие, с красным флажком Levi’s на кармане, а под ремень был подсунут картонный ярлык: «Серёга. Осталось 12. Не отдавать».

Я развернул пояс. Размер был не мой — джинсы оказались заметно шире. Газета была мягкая, затёртая по краям, один угол надорван. Я вернул ярлык под ремень, снова завернул джинсы и задвинул за стопку журналов.

На подоконнике стоял кассетный магнитофон, рядом лежали четыре кассеты в потрескавшихся мутных подкассетниках. На вкладышах — карандашом и разными почерками: «ABBA. Voulez-Vous», «Boney M.», «Высоцкий. Концерт» и «Земляне». На кассете с Высоцким прежнюю надпись зачеркнули дважды; под ней ещё читалось: «Самоцветы».

Я вставил Boney M. и нажал клавишу. Лента несколько секунд шуршала, потом комнату заполнил припев Rivers of Babylon, и из-за стены сразу ударили ладонью по стене.

— Андрюха! Убавь свою антисоветчину! У меня кружка по столу ездит!

Я нажал на стоп.

Андрюха — это, видимо, я?

Во рту пересохло. Я сглотнул, но легче не стало.

У кровати стояли две пустые бутылки «Жигулёвского» и одна полная; на пустой засох подтёк от горлышка до этикетки. На подоконнике лежала мягкая пачка «Примы», смятая посередине, будто её долго носили в заднем кармане.

На столе нашлась алюминиевая кружка. Я взял её и вышел в коридор искать воду.

У общей раковины женщина в полинялом халате мыла гранёный стакан. Вода била в металл и летела на стену, на её босые ступни и на свёрнутую у трубы тряпку.

— Доброе утро.

Она повернула голову, посмотрела на меня, на кружку, потом ещё раз на меня.

— И тебе не хворать. Ты соль не брал?

— Нет.

— Все — нет. А банка сама ушла.

Она отступила от раковины, но не удалилась — осталась у стены, вытирая руки о край халата. Я открыл кран. Вода была ледяная, первый глоток прошёл плохо, второй уже лучше.

— Петрович! — крикнула женщина в сторону кухни. — Соль у тебя?

Из кухни ответили неразборчиво.

— Нормально скажи. Я не радио слушаю.

Там что-то стукнуло, и в коридор вышел большой рыхлый мужчина в растянутой синей майке и мятых тренировочных штанах. В одной руке он держал бутылку кефира, в другой — папиросу. Щёки заросли неровной тёмной щетиной. Из кармана штанов торчал красно-белый угол мягкой пачки. Видна была латинская W.

— Ёк-макарёк, — сказал он, увидев меня. — Андрюха, ты как живой.

— Соль, — напомнила женщина из кухни.

Петрович отвернулся к расписанию дежурств, висевшему на стене.

— Не у меня.

Женщина появилась в дверях и показала на край стола рядом с его бутылкой.

— Вчера банка здесь стояла.

Петрович допил кефир прямо из горла, поставил бутылку под раковину и только тогда повернулся ко мне.

— Трёшку до пятницы не жди. Трубы горят.

— Какие трубы?

— Мои. С похмелья.

Женщина у стены хмыкнула:

— У него они с Нового года горят.

Петрович посмотрел на неё, потом снова на меня.

— Короче, до пятницы. Ты вчера сам сказал — не к спеху.

Вчерашнего разговора я не помнил. Он это видел или пока только проверял.

— Отдай пачку «Винстона», и трёшку можешь не возвращать.

Петрович поднёс папиросу ко рту, но затягиваться не стал. Папироса продолжала дымиться между пальцами, а локоть он прижал к боку, прикрывая карман.

— Где ты у меня видел «Винстон»?

— В кармане. Красно-белая пачка, на углу латинская W.

Женщина перестала вытирать стакан.

— Вчера говорил, у тебя один «Беломор».

— Тебя кто спрашивает?

— А ты соль верни, тогда не буду.

Петрович перевёл взгляд с неё на меня.

— За пачку три рубля мало.

— Тогда получишь ещё полную бутылку «Жигулёвского» и мою «Приму». Отдаёшь «Винстон» — и больше ничего мне не должен.

— Ишь ты.

— Бери, пока предлагает, — сказала женщина.

— Я тебя сейчас вместе с солью…

— Сначала найди.

Из двери напротив выглянула сухая старуха в серой шали. Она поставила веник щетиной на пол, опёрлась обеими руками на черенок и осталась смотреть.

Петрович потёр край кармана. Папироса дотлела почти до мундштука; он бросил её в пустую бутылку из-под кефира, затем вытащил из спортивных штанов мягкую красно-белую пачку. Сразу не отдал.

— Сначала скажи: долг закрыл.

— Покажи фольгу.

Он повернул пачку лицевой стороной. Большой палец всё ещё придерживал клапан.

— Глаза есть.

— Тогда убери палец.

Фольга была целой.

— Петрович мне больше не должен.

Он обернулся к женщине:

— Слышала?

— Слышала. Соль где?

Старуха добавила:

— И бутылку из-под кефира убери. Второй день стоит.

Петрович посмотрел под раковину, будто бутылку поставил кто-то другой.

— Нашли крайнего.

Он протянул мне «Винстон». Я убрал пачку в карман.

Петрович ещё раз оглядел меня.

— Ты сегодня какой-то не такой. Смотришь, будто первый раз здесь.

— Голова после вчерашнего не соображает.

— Ну, это у тебя бывает. Только раньше ты из-за этого был более разговорчив.

Он поднял бутылку из-под кефира.

— Соль я не брал.

— Конечно. Она сама к тебе ушла, — отозвалась женщина.

Петрович что-то пробормотал и скрылся у себя. Старуха убрала веник с порога, провела им по чистому месту и тоже скрылась.

Я вошёл в комнату, повернул ключ и только после этого подошёл к столу. В сером пиджаке нашлись скомканный трамвайный билет, коробок спичек и паспорт в мягкой бордовой обложке. Я раскрыл его на первой странице: Громов Андрей Викторович, 1956 года рождения. Имя я прочитал ещё раз, уже по слогам, будто искал ошибку.

В прописке значилось московское общежитие Первомайского района, комната четырнадцать — та самая дверь, которую я только что запер. Я поднёс паспорт к зеркалу: на фотографии лицо было чуть полнее и волосы зачёсаны аккуратнее, но скулы и серые глаза совпадали.

В левом кармане пиджака лежали деньги. Я выложил на стол пятёрку, два рубля, две монеты по двадцать копеек и три копейки — получилось семь рублей сорок три копейки. Пересчитал ещё раз. Сумма не изменилась.

Под деньгами лежал квиток за койко-место: восемь рублей. Я положил его рядом. До оплаты не хватало пятидесяти семи копеек, а целая пачка «Винстона» пока была лишь активом, который ещё предстояло кому-то продать или обменять.

В ящике стола нашлась записная книжка в дешёвой дерматиновой обложке; угол разошёлся, изнутри торчал картон. На первой странице было выведено: «А. В. Громов», ниже, другим нажимом: «не давать никому». Я открыл на середине — страница сразу начала закрываться, и мне пришлось прижать её.

«Серёга — джинсы. Долг 12».

Я достал свёрток из шкафа. Ярлык под ремнём был написан тем же карандашом. Вернул джинсы на место и снова сел к столу.

Следующей строкой: «Петя — к сентябрю обещал». На обороте Аркадию полагалось двадцать пар к ноябрю. У Валеры из «Интуриста» значился магнитофон за сто восемьдесят и вопросительный знак, Коля с вокзала был отмечен как надёжный. Я перелистнул назад, потом вперёд — адресов не было.

За стеной Петрович открыл бутылку; пробка ударилась о пол, покатилась и остановилась где-то у моей стены. Я перевернул лист.

«Не пить с Геной до расчёта».

Ниже стояло: «С Геной всё равно придётся говорить». У самого края листа он приписал: «Без Гены никак?»

Получалось, что с Геной придётся говорить, но пить до расчёта не стоит.

Дальше шли цены: Wrangler — сто двадцать, «Леви Страусс» — сто пятьдесят, индийские джинсы — восемьдесят пять. На полях было записано: «кассеты немецкие спросить» и «духи польские женщинам быстрее». Почему немецкие кассеты следовало именно спросить, а польские духи у женщин шли быстрее, книжка не объясняла; в ней оставались только цены, долги и фамилии — удобная последовательность для следователя.

Дальше шли две чистые страницы. Видимо, там предполагался крупный успех.

Я закрыл книжку. Она сама просилась в папку по статье 154 УК РСФСР — спекуляция: цены, долги и фамилии были записаны открыто и разборчиво. Записи «надо больше» выдавали прежнего Громова — направление он выбрал, но ещё не знал, чего именно больше, где это взять и кому продать.

Под книжкой лежал серый бланк — тонкий, шершавый, с неровным краем.

Повестка.

«Гр-ну Громову А. В. надлежит явиться...»

Слово «надлежит» ничего приятного не обещало, а причина вызова была впечатана без сантиментов: уклонение от общественно полезного труда.

Тунеядство.

Государство, как выяснилось, уже заметило, что я не работаю. То, что вместо работы я понемногу занимался спекуляцией, оно пока не заметило — но, судя по книжке, это было лишь вопросом времени.

Я положил рядом паспорт, повестку, деньги и квиток за койко-место. Стартовые позиции были прекрасны: семь рублей сорок три копейки, койка за восемь, вызов за тунеядство и записная книжка, которую лучше не показывать милиции.

Английский тоже остался — свободно читал и говорил, когда-то даже C2 ставили. В прежней жизни он был частью работы; здесь я пока не понимал, кому срочно нужен человек, который без словаря прочитает договор. Семь рублей сорок три копейки от этого не прибавились.

Зато я знал всё, что здесь ещё только должно было случиться. Что исчезнет с прилавков, что подорожает, где люди начнут искать деньги и на чём будут их терять. Инсайдерская информация у меня была.

В дверь ударили кулаком.

— Громов! Открывай!