К началу декабря возвращённая крышка всё ещё лежала на полке. В неё Карен складывал кривые перегородки, обрезки ленты и записки, по которым заказ уже был закрыт.

Новые записки Светланы объяснений не требовали. Карен видел фамилию, размер коробки и ленту; спорный футляр откладывал до моего приезда. Всё остальное делалось без повторного разбора.

За оставшиеся ноябрьские недели мы продали ещё большие и малые наборы на двести шестьдесят рублей. Октябрьские партии наконец закрылись и вернули в кассу пятьсот связанных рублей. Настя несколько раз приносила из ресторана еду, кофе и бутылку, которую повар всё равно собирался списать; это не было доходом, но на столовую я тратил меньше.

После койки, дороги, еды, табака и расчётов за упаковку к началу декабря в кассе оставался семьсот сорок один рубль пятьдесят три копейки. Отдельно висели сто девяносто рублей Коли и непроданный товар; в наличность я их не записывал.

На верстаке я отделил Карену сто восемьдесят три рубля за гараж, поездки и сборку. Он пересчитал, уточнил бензин и убрал деньги.

— Светку через меня не оплачивай. Если она работает на заказ — отдавай ей самой.

— Договорились.

Три рубля он оставил на клей и скрепки. Потом снял с гвоздя последнюю записку.

— Троих закрыли. Четвёртая сегодня придёт?

— Завтра.

Запаса хватало ещё на несколько наборов: девять чистых пудр, туши и крема больше, коробок — как всегда меньше всего. Второй лист с плёнкой, батарейками и кассетами я убрал обратно: непроданное Карен не позволял называть деньгами.

До полудня он собрал очередную партию. Одну коробку разобрал сам — крем пах старой крышкой.

— Этот отдельно.

— Куда?

— Пока никуда.

Я посмотрел на часы.

— Мне на базу. Зарплату получить и расписаться.

Карен развернул бумагу с хлебом и отломил край корки.

— Тогда иди. Только к вечеру вернись: эти записки сами себя не соберут.

На базе пахло мокрой ватой, машинным маслом и мандариновыми корками. Новый год уже просачивался на рабочее место: в проходной стояла банка с еловыми ветками, под батареей сушились валенки, на окнах подрагивали снежинки из буфетных салфеток.

Зинаида Павловна меня увидела и сразу посмотрела на часы.

— Андрей Викторович, вам в кассу.

— Знаю.

— И к Вите зайдите.

— Сейчас.

— И Юлия Сергеевна вас искала.

Я остановился.

— Сегодня?

— С утра. Потом ещё заходила.

— Что ей надо?

— Подпись. Ей всегда подпись.

Я расписался у неё в журнале и пошёл к кассе. Там сидели двое водителей и Сашка. Сашка, увидев меня, встал с лавки, но ничего не сказал.

Я получил сто пятьдесят рублей за ноябрь, пересчитал у окна и отсчитал Сашке семьдесят пять.

— Держи.

Сашка взял деньги, пересчитал сразу, потом ещё раз.

— Спасибо.

Он кивнул. Деньги убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.

Витя стоял в дверях своей комнаты со стаканом чая.

— Громов.

— Что?

— Начальник тебя вспоминал.

— По работе?

— Нет, как нашего лучшего танцора.

— И?

— Ничего. Завтра зайдёшь расписаться за бумагу. Сегодня не лезь, у него человек.

— Завтра зайду.

В коридоре послышались шаги. Витя посмотрел в сторону лестницы и поставил стакан на подоконник.

— Иди сюда.

— Куда?

Он открыл маленькую кладовку, где стояли ведро, швабра и две связки старой ветоши.

— На минуту.

— Витя.

— Потом.

Я вошёл в кладовку. Дверь он прикрыл не до конца. В щель было видно коридор.

Юля остановилась возле Вити.

— Витя, Андрей Викторович заходил?

— Заходил.

— Где он?

— Ушёл.

— Давно?

— Только что.

— Куда?

— Не сказал. За зарплатой приходил.

— Если увидите, передайте, что мне нужна его подпись. Сегодня.

— Передам.

— Лучше не передавайте, а отправьте его ко мне.

— Если увижу, отправлю.

Юля постояла. Папка у неё была под мышкой, пальцы на папке красные от холода.

— Он опять будет говорить, что занят.

Витя промолчал.

— Ладно. Я сама потом.

Она ушла. Витя подождал, потом открыл кладовку.

— Выходи.

Я вышел, стряхнул с рукава пыль.

— Она всё равно найдёт.

— Найдёт. Поэтому сейчас иди через двор.

Он взял стакан и посмотрел в коридор.

— Дверь у склада открыта. Только не хлопай.

Я вышел через складской двор. У стены грузили пустые ящики. Кладовщица держала накладную на капоте, водитель пытался писать по мокрой бумаге и ругался не на неё, а на ручку. Снег набивался под колесо и сразу чернел.

У ворот я остановился. Деньги, оставшиеся после расчёта с Сашкой, лежали во внутреннем кармане. Я проверил пуговицу, потом переложил пятёрку в боковой карман, чтоб на рынке была под рукой.

В гараже Карен уже убрал хлеб и снова резал картон. Я поставил апельсины на ящик и выбрал один большой набор.

— Этот куда? — спросил Карен.

— Отнесу.

— Кому?

— Насте.

Он отложил нож, взял коробку и посмотрел крышку.

— Эта кривая.

— Не очень.

— Видно.

Он снял ленту и перевязал заново. Потом прижал крышку ладонью, подержал и отдал мне.

К ресторану я пришёл ближе к девяти. Настя была на смене. У служебного входа курили двое мужчин в белых куртках. Я отошёл к окну. Через стекло было видно край зала: скатерти, спины, рука с подносом, Людмила Марковна у стойки. Она говорила с официанткой и держала в руке карандаш. Официантка кивала, не поднимая глаз.

Настя вышла минут через десять. В пальто, с платком на голове, рукава у пальто были влажные.

— Ты чего здесь стоишь?

— Жду.

— Кого?

Я поднял сетку с апельсинами.

Настя посмотрела на них, потом на коробку.

— Это мне?

Она вспыхнула от удовольствия и сразу смутилась.

— Спасибо! Я сейчас, только смену закончу!

— Подожду.

— Минут двадцать.

Она взяла один апельсин, спрятала в карман пальто, коробку взяла под мышку и вернулась внутрь.

Я ждал у стены. Ветер был сырой, с мелким снегом. От двери тянуло теплом и котлетами. Один из мужчин в белой куртке вернулся, вынес пустой ящик, поставил у стены и ушёл обратно.

Настя вышла уже с сумкой. Мы пошли к ней. Дома она сначала поставила апельсины на стол, потом переложила на тарелку, потом снова в пакет, потому что тарелка оказалась мала. Набор открывала осторожно.

— Это вы делаете?

— Мы собираем.

— Красиво.

— Смотри нормально. Если что не так, скажи.

Она достала пудру, открыла, посмотрела на зеркало.

— Девочки увидят — спросят.

— Пусть спрашивают.

— Я покажу. Только не Людмиле Марковне первой.

— Почему?

— Она сначала спросит, кто разрешил, а потом попросит себе.

Она поставила коробку на комод. Потом подошла, сняла с меня шарф и повесила на спинку стула.

— Ты давно не приходил.

— Знаю.

— Сейчас не надо объяснять.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Ночью за окном кто-то долго заводил машину. Мотор хватал, глох, снова хватал. Настя лежала рядом, головой у меня на плече. На столе пахли апельсины. Я слушал мотор и думал, что утром опять надо в гараж.

Через два дня я позвонил в ресторан с вахты общежития. Настю искали несколько минут; когда она подошла, в трубке ещё звенела посуда.

— Девочки хотят такие же, — сказала она.

— Сколько?

— Пока семь. Может, восемь. Две большие, остальные маленькие. Одна просит без пудры. Деньги сразу.

— Завтра принесу.

— К ресторану. Я выйду.

Мы с Кареном собрали восемь наборов за вечер. Четыре больших, четыре маленьких.

На следующий день я принёс коробки к ресторану в сумке. Настя вышла через служебный вход, взяла сумку и сразу заглянула внутрь.

— Подожди здесь. Я деньги соберу.

— Долго?

— Если Людмила Марковна не увидит — быстро.

Она ушла. Я остался у стены. У дверей стояли пустые ящики из-под бутылок. От них пахло мокрым деревом. На тротуаре снег превращался в серую кашу.

Сорокин подошёл со стороны угла. Я узнал его поздно, когда он был уже близко.

— Громов?

— Здравствуйте.

Он посмотрел на служебный вход, потом на меня.

— Вы здесь что делаете?

— Жду знакомую.

— В рабочее время?

— Я сегодня не на смене.

— На базе так сказали?

— Я получил зарплату и расписался. После этого свободен.

Сорокин не спорил. Он стоял спокойно, руки в карманах пальто.

— У служебного входа ресторана обычно ждут по делу.

— У меня личное.

— Личное тоже бывает разное.

Я не ответил. Дверь открылась. Настя вышла с деньгами в кулаке. Увидела Сорокина, увидела меня и подошла вплотную.

— Андрюша, ты замёрз.

Она обняла меня за шею. Деньги прижала к моей спине.

— Нормально, — сказал я.

— Я же сказала, не стой у двери.

Она повернулась к Сорокину.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Он меня ждёт. Я задержалась.

Сорокин посмотрел на неё, потом на меня. Я не двигался. Настя держала крепко, но не так, чтобы это выглядело нарочно.

— Зайдёте ко мне, Андрей Викторович, — сказал Сорокин. — Не сегодня. На неделе.

— Хорошо.

Он кивнул Насте и пошёл к главному входу. Настя дождалась, пока он войдёт, и только тогда отпустила меня.

— Это кто?

— Милиция.

— Я поняла.

Она разжала руку и отдала деньги.

— Все отдали. Тамара просила спросить, можно ли в следующий раз ленту посветлее.

— Можно.

— Ты к нему пойдёшь?

— Придётся.

— Ты ему что-то должен?

— Нет.

Она посмотрела на меня и поправила воротник пальто.

— Тогда не стой тут. Иди.

Через три дня я зашёл к Мише с коротким списком: плёнка, батарейки, кассеты и крем. Он был простужен, Фира пустила меня на десять минут.

Миша посмотрел записи и не стал строить из них систему.

— Плёнку можно брать одной маркой. Батарейки — только закрытыми коробками. Кассеты будут продаваться медленно: каждый захочет проверить. Крем в быстрый оборот тоже не ставьте — откроют, понюхают, понесут советоваться.

— Значит, плёнка и коробочные батарейки.

— Если увидите товар. Пока это только порядок выбора.

Фира из кухни напомнила, что чай уже остыл.

Я попросил у Фиры телефон и набрал ресторан. Сначала ответили в буфете, потом Настю позвали из малого зала.

— Андрей? Ты сам вовремя. Тут Людмила Марковна спрашивает. Не для девочек. У неё знакомая из «Интуриста»: к празднику нужны одинаковые подарки. Можно сто?

Я переспросил не сразу. Миша поднял глаза от листа.

— Сто наборов?

— Да. Пятьдесят больших, пятьдесят маленьких. Деньги будут. Образец нужен завтра или послезавтра.

— Скажи, что считаем. Образец покажем. По всей партии я перезвоню сегодня вечером.

— А если не получится?

— Тогда скажу сам.

— Хорошо. Только не пропадай.

Я положил трубку. Миша уже придвинул чистый лист.

Миша свёл заказ в пять строк: пятьдесят пудр, сто тушей, сто кремов, сто коробок и столько же лент.

— При нормальной комплектации выходит тысяча девятьсот. Для запуска нужно не меньше пятисот. И одинаковую пудру не обещайте, пока не увидите товар.

Я забрал лист и поехал в гараж.

По дороге в гараж я остановился у автомата и обзвонил несколько прежних номеров. Две пудры и четыре крема обещали сразу, десять тушей — после выходных; рынок предлагал много, но разное. В гараже стало ясно, что собственный запас закрывает только малую часть заказа.

Карен положил рядом три листа — заказ, остаток и мелкие обещания.

— Из этого сто одинаковых не собрать.

— Поеду к Лене.

Карен посмотрел на лист, потом на меня.

— Езжай. Только не обещай ей ничего от моего имени.

Лена стояла в коридоре у окна. Рядом была Зоя. Они сушили варежки на батарее: одна варежка уже упала на пол, вторая держалась на ребре.

Зоя увидела меня первой и ушла в комнату. Дверь оставила приоткрытой.

— Лена, можно?

— Говорите.

— Нужна косметика. Много. Нормальная партия. Деньги сразу.

Она подняла варежку с пола, отжала край над подоконником и положила обратно на батарею.

— У меня нет.

— Может, у ваших спросить?

— Нет.

— Я заплачу вперёд.

— Я слышу.

— Это не та история.

Она посмотрела на меня. Не сердито. Просто устало.

— Андрей, я после той истории два дня отвечала, где взяла и кому отдала. Мне хватило.

— Сейчас всё чисто. Под заказ.

— Поэтому и не надо.

В комнате за дверью Зоя что-то уронила. Лена обернулась на звук, потом снова ко мне.

— Я не буду. Простите.

— Понял.

Она взяла мокрую варежку, будто вспомнила, зачем стояла у окна, и пошла в комнату. Дверь закрылась не сразу: Зоя спросила что-то шёпотом, Лена ответила тоже шёпотом. Потом клацнула защёлка.

Я постоял у окна. По стеклу стекала вода от растаявшего снега. На подоконнике остался мокрый след от варежки. Потом я спустился вниз.

К вечеру Карен собрал один большой и два маленьких образца из лучшего остатка. Бумагу на большом повело у угла; он переделал её один раз и велел больше не трогать.

Девятнадцатого утром я заехал на базу за подписью Вити. Юля дождалась меня у лестницы. В руках у неё была раскрытая папка.

— Андрей Викторович, распишитесь.

На листе стоял график дежурств добровольной народной дружины. Моя фамилия была вписана на двадцать первое и двадцать четвёртое декабря. В первом маршруте значились вокзал, привокзальная площадь, рынок и Садовая.

Ловить самого себя мне ещё не предлагали.

— Уберите меня из графика.

Юля посмотрела на лист, потом на меня.

— Что значит «уберите»?

— В эти дни я не выйду.

— Из районного штаба звонили. Перед праздниками усиливают дежурства. Вы молодой, неженатый, живёте рядом.

— После работы у меня есть дела.

— У всех есть дела.

— Я вас два раза выручил. Танцев мне хватило.

— Это не выступление. Это общественное поручение.

— Тем более нет.

Юля перевернула лист. На обороте уже стояли две подписи.

— Тогда напишите, что от дежурства отказываетесь.

— Напишу.

Она протянула ручку.

— И в представление на новогоднее поощрение вас не включаю. Общественную работу там тоже учитывают.

— Не включайте.

Я расписался и вернул ручку.

— Отказ сегодня передам Василию Петровичу.

— Передавайте.

Юля убрала лист в папку и пошла к клубу.

После базы я заехал в гараж за образцами. Настя забрала их через служебный вход. Она была без пальто, в одном платье и переднике. На улице она сразу обхватила коробки обеими руками, чтобы их не уронить.

— Людмила Марковна уже спрашивала, кто тебя тогда видел.

— Кто видел?

— Не знаю. Она сказала: люди.

Настя приоткрыла большую коробку, только угол, чтобы не видно было из двери. Посмотрела на пудру, потом на ленту.

— Эту ей показать?

— Эту.

— Потом такую же попросят.

— Постараемся.

Она подняла глаза.

— Не постараемся. Ты мне скажи нормально.

— Я ищу товар.

— Это я поняла.

— Больше пока сказать нечего.

Настя постояла, прижимая коробки к себе. Изнутри крикнули её имя.

— Ладно. Я понесу.

— Я позвоню после закрытия. В половине одиннадцатого.

— Раньше не звони. Людмила Марковна будет рядом.

Она взяла коробки удобнее и ушла внутрь.

В половине одиннадцатого я дошёл до автомата у перекрёстка и набрал ресторан. Настю позвали не сразу.

— Берут, — сказала она. — Все сто. Пятьдесят больших, пятьдесят маленьких. Людмила Марковна даёт пятьсот сегодня, остальное при передаче.

— Срок?

— До двадцать второго.

— Ты точно сможешь?

Я посмотрел через стекло автомата на гаражные ворота. За ними лежали одиннадцать пудр, девятнадцать тушей, двадцать четыре крема и семнадцать коробок.

— Сделаем.

— Тогда я сказала, что вы сделаете.

— Если срок или количество изменятся, запиши номер вахты общежития. Скажешь только: Настя из ресторана, пусть Андрей перезвонит. Про товар ни слова.

— Записала.

Я вернулся в гараж. Карен не спрашивал, что сказала Настя. По моему лицу и так понял главное.

— Пятьсот авансом, — сказал я. — На начало хватит.

— Товара всё равно нет.

— Завтра едем к Юрию.

Карен сел на ящик. На столе лежали три списка: Мишин расчёт, наши остатки и мелкие каналы. Ни один не сходился с заказом.

— Он перед Новым годом будет говорить, что у него пусто.

— Поедем и спросим.

— Если у него есть сразу столько, он это уже под кого-то держит.

— Возможно.

— Не «возможно». Так и будет.

Я не ответил.

Карен взял одну пустую коробку, посмотрел внутрь и поставил обратно.

— Тогда надо понимать, у кого мы это заберём.

— Сначала узнаем, есть ли товар.

— Светке пока не звоню. Скажем после Юрия.

— Правильно. Утром едем.

Я закрыл тетрадь. В гараже было холодно. Клей на блюдце стал густым, бумага загибалась по краям. На верстаке стояли семнадцать пустых коробок. Для заказа нужно было сто.