Я проснулся от того, что на кухне ударили ложкой о край сковороды. Комната была одна. Узкая кровать стояла у стены, рядом — стул с моей рубашкой. Брюки нашлись на спинке кресла. Галстук лежал под ним, один конец ушёл под батарею.

За окном серело. На часах было без четверти восемь. Стекло по нижнему краю затянуло тонким льдом, во дворе дворник счищал с асфальта белую корку, оставшуюся после ночного мороза.

Настя вошла босиком, в халате, с тарелкой в руке.

— Проснулся?

— Да.

— Тогда вставай. Мне к одиннадцати.

Она поставила тарелку на стол. Картошка была поджарена с луком, рядом лежала половина вчерашнего шницеля.

— Повар разрешил забрать, — сказала Настя. — Ешь, пока горячее.

За стеной включили радио. Сначала зашипело, потом мужской голос объявил утреннюю передачу. Его почти сразу перекрыл сосед: он опять доказывал жене, что Жеглов поступил правильно. Жена отвечала, что ему самому только дай право подбросить чужую вещь, а потом объяснять будет весь дом.

Настя закрыла кухонную дверь плотнее.

— До сих пор судят, — сказала она. — В ресторане то же самое. Повар за Жеглова, Людмила Марковна против. Официантки сначала были за Высоцкого, потом поняли, что их спрашивают не про артиста.

— А ты?

— Я в тот вечер половину серии из кухни слушала. Когда работаешь, у тебя справедливость заканчивается на двери в зал. Там человек либо заплатил, либо нет, либо украл ложку, либо ложка нашлась под салфеткой.

Она сказала это без улыбки и подвинула ко мне хлеб.

В ванной вода сначала шла холодная. На полке стояли стакан с двумя зубными щётками, пудреница без крышки и почти пустой флакон духов. Я умылся, вытерся полотенцем с крючка и вернулся на кухню.

Настя налила чай в гранёные стаканы.

— Сахара сколько?

— Две ложки.

Она размешала и подвинула стакан. Сама села напротив, подобрала под халатом босую ногу и взяла хлеб.

Настя не спрашивала, куда я поеду. Она смотрела, как я ем, и время от времени поглядывала на часы над дверью.

— В ресторан ко мне часто не приходи, — сказала она. — Людмила Марковна вчера уже спросила, почему я задержала стол после закрытия.

— Кто она?

— Директор. Если ещё раз увидит, что я выхожу с посетителем, будет тяжёлый разговор.

— Понял.

Она отломила корку хлеба.

Я доел картошку и поднялся. Настя проводила меня в коридор, подала пиджак. Перед тем как открыть дверь, посмотрела на галстук.

— Стой. Криво завязан.

Она развязала узел и затянула снова. Пальцы у неё пахли луком и кремом для рук.

— Теперь можно.

На лестничной площадке стояли две эмалированные кастрюли. Соседка в шерстяной кофте раскладывала в них капусту и одновременно прислушивалась к нашей двери. Настя вышла следом, взяла одну кастрюлю и переставила к стене.

— Анна Петровна, проход освободите. Опять кто-нибудь упадёт.

Соседка посмотрела на меня, на галстук и только потом на Настю.

Соседка упёрла ладонь в крышку кастрюли.

— А вчера кто поздно пришёл?

Настя не оглянулась на меня.

— Я пришла. С сумками. Анна Петровна, если хотите считать мои приходы, заведите тетрадь.

Крышка под соседкиной рукой звякнула. Настя уже спускалась, а женщина всё ещё смотрела мне вслед, словно в журнале не хватало именно моей фамилии.

На улице было сухо и холодно. В лужах стоял тонкий лёд, но под сапогами он уже ломался: воздух прогрелся, асфальт темнел. У булочной грузчик вытаскивал из машины лотки и ругался, что дверь примерзает, хотя мороза почти нет.

До общежития я дошёл пешком. В комнате переоделся в куртку, взял тетрадь и проверил деньги. На лестнице встретил Лену. Она спускалась с тазом белья, прижимая его к боку.

Она заметила вчерашнюю рубашку, задержала взгляд на воротнике и остановилась.

— Лен.

— Что?

Я хотел объяснить, почему всё-таки взял партию, но объяснение снова начиналось с товара и денег.

— Ничего.

Наверх поднимались две девчонки. Увидев нас, они замедлили шаг, но Лена подняла таз и пропустила их мимо. Одна оглянулась с верхней площадки.

— Я сказала не брать тот товар, — продолжила Лена уже тише. — Ты взял. Моими деньгами. Потом заработал и вернул. Это закрывает деньги. Не меня.

— Я понял.

— Вот теперь, может быть, понял. В прошлый раз ты это слово сказал, пока уже доставал купюры.

Она пошла вниз. На следующей площадке остановилась.

В гараже Карен уже работал. Ворота он открыл на одну створку; в щель тянуло холодом. На верстаке лежали пять записок Светланы, коробки из ателье и рулон более светлой бумаги.

— Девять пятнадцать, — сказал он.

— Мы на девять не договаривались.

— Я вчера сказал. Значит, договаривались плохо.

На гвозде висела новая деревянная линейка. Старую Карен выбросил после того, как она размокла от клея и начала показывать разные сантиметры в зависимости от стороны.

К полудню мы собрали пять коробок, но две пришлось переделать: у одной повело крышку, другую Карен сам разобрал из-за следа клея. К приходу Светланы все пять стояли готовыми; после этого Карен проверял углы прежде, чем звать меня.

В ворота постучала Светлана. Она вошла не с новыми заказами, а с большой коробкой под мышкой. Голубая бумага на боку отошла, и сквозь неё проступила фабричная рубашка — красные буквы и край рисунка с конфетами.

— Вернули?

— Не покупательница. Я сама забрала, пока заведующая не увидела. Женщина сказала: подарок хороший, только коробка выглядит так, будто её нашли у мусоропровода.

Карен взял коробку, надавил на отошедший угол.

— Вчера держалось.

— Вчера она не стояла ночь возле батареи, — сказала Светлана. — Мне в парикмахерской своим именем отвечать. Ещё одна такая — и я ваши наборы туда не понесу.

— Коробку я принял, — сказал я. — Деньги женщине вернём или заменим сегодня.

Карен посмотрел на меня.

— Ты принял — моя работа была закончена.

— Была. Переделку оплачиваю отдельно. Возврат — мой риск.

— А если покупательница коробку сама возле батареи поставила?

— Всё равно мой.

Карен не стал спорить. Снял ленту, разобрал коробку и положил товар на чистую газету.

Светлана подождала, пока старый рисунок исчезнет под новым картоном.

— Она сейчас у нас, — сказала она. — В половине второго уйдёт. Я обещала вернуться до этого.

— Поедем вместе.

— Зачем?

— Чтобы ты второй раз не объясняла за меня.

Карен поднял голову.

— А собирать кто будет?

— Ты. За переделку отдельно.

— Я услышал. Просто проверяю, не решил ли ты сразу и мастером, и продавцом быть.

Светлана взяла новую коробку, но я не дал ей закрыть крышку. Проверил оттенок пудры по записке, пломбу туши и крышку крема. Второй ошибки женщина уже не простила бы.

До парикмахерской ехали две остановки на трамвае. Светлана держала коробку на коленях и всё время прижимала угол большим пальцем.

— Заведующая знает, что я беру заказы, — сказала она. — Не знает, что товар приношу сама. Для неё женщины просто оставляют мне записки.

— Если спросит?

— Скажу, что знакомая собирает подарки.

— Какая знакомая?

— Теперь уже ты.

— Я не похож на знакомую.

— Поэтому в зал не лезь. Подожди у подсобки.

Парикмахерская занимала первый этаж жилого дома. Внутри пахло лаком, мокрыми волосами и горячим металлом. Над креслами висели круглые сушилки. Под одной сидела женщина с журналом на коленях, но страницы не переворачивала: слушала разговор у зеркала.

Светлана провела меня мимо стойки. Девушка в голубом халате подняла глаза от расчёски.

— Это кто?

— Коробку принёс.

— Антонина Петровна тебя искала.

— Пусть сначала Мария Ивановна посмотрит.

В подсобке стояли шкаф, два табурета и электрический чайник на перевёрнутом ящике. У окна ждала полная женщина в коричневом пальто. Старую коробку она держала на коленях, не снимая голубой ленты.

— Вот мастер, — сказала Светлана.

Женщина посмотрела на меня с недоверием.

— Какой мастер?

— По упаковке.

— По упаковке у вас конфеты под бумагой. Я дома угол увидела. Сестре подарю, она спросит, почему я косметику в коробку из-под «Зефира» сложила.

Я поставил новую коробку рядом.

— Эту заменим. Товар тот же. Старую заберу.

— А если и эта отойдёт?

— Тогда вернём все деньги.

Светлана быстро посмотрела на меня. Мы заранее этого не обсуждали.

Женщина сняла ленту со старой коробки и открыла крышку. Пудру, тушь и крем выложила на подоконник, проверяя каждую вещь. Светлана стояла рядом, не помогая и не торопя.

— Пудра та же?

— Та же, — сказала она. — Номер на донышке.

— Крем не открывали?

— Пломба целая.

Женщина переложила всё в новую коробку. Провела ногтем по углу, попробовала поднять бумагу.

— Сколько она простоит?

— До праздника простоит, — сказал я. — Возле батареи не ставьте. Бумага садится от тепла.

— А подарок где ставить? В холодильник?

Из коридора донёсся строгий голос:

— Светлана, ты у меня сегодня работать собираешься?

В подсобку вошла заведующая. Невысокая, в белом халате поверх тёмного платья. Волосы были уложены так плотно, будто ветер к ним не относился.

Она увидела две коробки, косметику на подоконнике и меня.

— Что здесь происходит?

Светлана открыла рот, но женщина в пальто ответила первой:

— Мне подарок переделывают. Ваш мастер продал коробку, бумага отошла.

— Наш мастер?

Антонина Петровна посмотрела на мой пиджак и руки.

— Я не ваш мастер, — сказал я. — Коробку собирали в другой мастерской. Светлана передала заказ. Упаковка подвела, я заменяю.

— В моей подсобке?

— Чтобы покупательница не ждала на улице.

Заведующая взяла старую крышку. Красные буквы уже проступали почти полностью.

— Света, я предупреждала: никаких коробок под сушилками и никаких денег в зале.

— Денег в зале не было.

— Тогда откуда это?

— По записке. Мария Ивановна заказала, я принесла.

Антонина Петровна ещё раз посмотрела на коробку. Женщина в пальто закрыла новую и завязала ленту.

— Мне всё заменили, — сказала она. — Я претензий не имею.

Заведующая вернула старую крышку Светлане.

— Хорошо. Тогда закончите и выходите. А вы, молодой человек, через служебный вход. Здесь женщины сидят с краской, им ещё мужьям объяснять, кто по подсобкам ходит.

Она ушла. Светлана выдохнула только после того, как дверь закрылась.

Мария Ивановна положила новую коробку в сетку.

— Маленькие у вас тоже есть?

Светлана посмотрела на меня.

— Есть, — ответил я. — Но следующую сначала покажем без оплаты. Выберете — тогда заберёте.

— Мне к двадцать пятому.

— Запишите оттенок и кому подарок.

Светлана достала из кармана сложенный лист. Женщина назвала светлую пудру, тушь и крем, потом добавила, что коробка нужна не голубая: сестра голубой не любит.

Когда она ушла, Светлана закрыла дверь подсобки и прислонилась к шкафу.

— Ты зачем обещал вернуть все деньги?

— Потому что коробку принял я.

— А если бы она сказала, что и крем плохой?

— Проверили бы пломбу.

— Здесь проверка не спасает. Антонина Петровна увидела бы второй скандал и выгнала меня вместе с вашими подарками.

— Поэтому второй скандал не должен дойти до неё.

Светлана выпрямилась.

— Тогда слушай моё условие. Я беру записку и деньги только после того, как женщина увидит образец. Готовое приношу в подсобку один раз. Если возвращают — ты приезжаешь сам. И коробки из-под конфет больше даже не показываете.

— Договорились.

— Карену тоже скажи. Он меня слушает, пока считает, что я сестра. Когда говорю про работу, начинает объяснять, почему картон ни в чём не виноват.

В гараж я вернулся один. Карен успел собрать ещё две коробки. Возвращённая крышка лежала на верстаке рисунком вверх.

— Выгнали? — спросил он.

— Пока нет.

Я передал условия Светланы. Карен выслушал, не перебивая, затем перевернул крышку и провёл пальцем по голубому следу клея.

— Коробку у батареи повело, потому что бумагу тянули сырой. Если сушить до сборки, не отойдёт.

— Значит, сушим.

— Это время.

— Включай в работу.

— И переделку?

— Переделку тоже. За ошибку после моей приёмки платит заказ. Если ты сам видишь брак до приёмки — переделываешь без отдельной оплаты.

Карен взял карандаш и записал две строки на обороте старой накладной. Потом подвинул лист ко мне.

— Чтобы через неделю не вспоминать, кто что сказал.

Под вечер Светлана вернулась в гараж с пустой хозяйственной сумкой. За четыре набора она принесла деньги сразу; пятую коробку оставила до утра — соседке по смене товар без расчёта не отдала.

На верстак Светлана положила записку Марии Ивановны. Над перечнем крупно стояло: «НЕ ГОЛУБАЯ».

Карен прочитал, перевернул лист и рядом с принесёнными деньгами записал только свою работу. Возвращённую крышку поставил между банкой с гвоздями и старым насосом, голубым следом наружу.