Утром у меня было сорок рублей пятьдесят копеек.

Я спустился на вахту. Галина Петровна увидела меня на лестнице, сняла ладонь с телефонной трубки и протянула её через стойку.

— Наконец. С базы третий раз звонят. Первый раз я сказала, что вы спите, второй — что умываетесь. Ещё раз позвонят — будете сами объяснять, чем занимались всё утро.

— Белов.

Витя не поздоровался. За его голосом хлопнула дверь, кто-то громко спросил, куда ставить машину с хозяйственным мылом, и ему пришлось отвернуться от трубки.

— К третьему складу! Не поперёк ворот, вдоль стены!.. Андрей, приезжай. Это не обсуждается.

— У меня сегодня свободный день.

— Уже нет. Жду.

Он положил трубку.

Галина Петровна открыла журнал на сегодняшнем числе и подвинула ко мне ручку.

— Пишите, куда.

— На базу.

— Это я и без вас догадалась. Номер склада или фамилию.

Я написал: «Белов, служебный вызов». Она прочитала, промокнула чернила уголком старой газеты и только после этого подняла планку.

До базы пришлось ехать с пересадкой. Во дворе разгружали мыло: водитель поставил машину так, что задний борт перекрыл половину проезда, кладовщица размахивала накладной, грузчики ждали с ящиками на руках и уже начали ругаться между собой. Витя стоял у кабины, придерживал локтем папку и показывал водителю, куда сдавать. Увидев меня, он кивнул на контору, но сам пришёл минут через десять.

На его столе лежал раскрытый табель. Рядом Сашка складывал карточки в две стопки и время от времени сверялся с журналом, который держал на коленях. В левой стопке всё было ровно, в правой торчали закладки, записки и загнутые углы.

Витя вошёл, снял с папки мокрую рукавицу и бросил её на батарею.

— Покажи ему.

Сашка подвинул правую стопку ко мне.

— Здесь возвраты, исправления и три акта без второго экземпляра. Это я не трогал. В этих карточках итог перенёс, но две Тамара Петровна вернула: подпись не там и количество не сходится.

— Почему мне никто не позвонил?

Витя нашёл очки под накладной и надел их.

— Потому что вчера я ещё надеялся, что ты сам вспомнишь, где работаешь. Садись.

Сашка забрал ровную стопку и вышел. Витя закрыл дверь не до конца: из коридора продолжали звать то его, то кладовщицу, а телефон уже звонил второй раз.

Витя прикрыл дверь и повернул табель ко мне. Карандаш у него остановился возле моей фамилии, где за последние дни накопилось больше пустых клеток, чем отметок.

— Давай устраивать это по-человечески. Оклад у тебя сто пятьдесят, получать будешь полностью и трудовая останется здесь. Но в день зарплаты мы втроём садимся в этой комнате, и семьдесят пять ты отдаёшь Сашке. Он каждый день переносит итоги, раскладывает карточки и закрывает всю текучку, которая не требует твоей подписи. Ты приезжаешь во вторник и в пятницу с утра, а если ревизия, срочный акт или где-то не сходится остаток, я звоню — и ты приезжаешь. В остальные дни по складам тебя никто искать не будет.

Витя вытащил из-под табеля сложенный лист с синим заголовком по-английски и подвинул ко мне.

— Обычный учёт Сашка закроет. А такую бумагу положит мне на стол и будет ждать Марию Павловну. Через неделю она объяснит, что ящик семь дней хранили вверх ногами. Поэтому импортные инструкции, маркировку и всё, где без языка можно испортить товар, оставляешь за собой. И если я звоню — приезжаешь.

Я перевернул лист. На обороте Сашка карандашом написал только номер партии.

Он говорил без нажима, время от времени поглядывая в коридор, где снова звонил телефон и кто-то требовал подписать простой машины. В табеле всё оставалось как прежде; менялась только внутренняя жизнь базы: ежедневные карточки брал Сашка, трудные места оставались мне, а Витя следил, чтобы договорённость не развалилась.

— Семьдесят пять многовато. Давай шестьдесят пять.

Витя положил карандаш на табель и несколько секунд смотрел на меня поверх очков.

— Тогда сам будешь договариваться с Сашкой. Объяснишь ему, почему он должен тянуть половину твоей работы дешевле, а я посижу рядом и послушаю.

Я посмотрел на правую стопку с возвратами, актами и загнутыми углами. За два дня она снова вырастет до прежней высоты, и разбирать её всё равно придётся либо мне, либо Сашке.

— Ладно. Семьдесят пять.

— Вот и договорились. В день зарплаты не пропадай: приходишь, рассчитываешься с ним при мне, и дальше никто ни за кем не бегает.

Он подвинул правую стопку ближе и постучал по верхней карточке.

— А теперь начинай. Пока за тобой не пришёл кто-нибудь ещё.

Я подтянул к себе карточки. Верхняя была по эмали, под ней лежала записка Тамары Петровны: «Три банки пропали между журналом и карточкой. Найти до обеда».

Будто услышав его, в коридоре спросили, здесь ли Андрей Громов. Через секунду в дверях появилась Юля — с папкой под мышкой и сложенным списком в руке. Она вошла, уже раскрыв список на нужной строке. Пальто не сняла, только расстегнула верхнюю пуговицу; на плечах ещё не растаяли мелкие капли.

— Вы мне нужны.

Я отложил карточку и, наверное, слишком заметно закатил глаза.

— Опять?

Юля дождалась, пока мимо двери пронесут две коробки, и вошла глубже в кабинет.

— Андрей, я вижу, с каким восторгом вы относитесь к общественной нагрузке, но в прошлый раз вы уже танцевали со мной и номер знаете. Теперь нас поставили на городской смотр, директор сказал состав не менять, а нового партнёра за несколько часов я всё равно не подготовлю. Поэтому сегодня к шести приходите в клуб, мы спокойно повторим номер и постараемся закончить вовремя.

Витя посмотрел на часы, затем на неразобранные карточки.

— До двух он здесь. После двух можете забирать.

Юля кивнула, нашла мою фамилию в списке и положила лист передо мной. Я расписался, больше для того, чтобы она не возвращалась к этому разговору через час. Она проверила подпись, убрала список в папку и направилась к двери.

— В шесть в клубе, — сказала она уже из коридора и тут же остановилась возле женщины с накладной, которая начала объяснять ей что-то про профком.

— Лакокрасочный. Потом кадры. Зинаида Павловна опять не видит копию твоего паспорта.

— Я две приносил.

— Принесёшь третью.

Пропавшие банки нашлись в первой же строке: кладовщица записала три ящика эмали, а в карточку перенесли три банки. Сашка решил, что ошибка в журнале, и оставил закладку. Я поднял накладную, сверил фасовку и перенёс остаток. Два акта пришлось вернуть Тамаре Петровне: в одном не было подписи приёмщика, во втором дата исправления оказалась раньше даты самого возврата.

Она читала мои пометки, держа красный карандаш поперёк страницы.

— Второй акт я сама не подпишу. Пусть кладовщица вспомнит, когда у неё банка потекла — до приёмки или после.

— А если не вспомнит?

— Верните акт кладовщице. Без объяснения я его не приму.

К двум часам правая стопка стала вдвое ниже. Остальное я убрал в зелёную папку и подписал сверху две даты — ближайшей пятницы и следующего вторника. Витя проверил исправленную карточку, перелистал акты и поставил папку в шкаф.

— В пятницу начнёшь с неё. Сашке покажи, где ошибка по фасовке, чтобы второй раз не повторил.

Зинаида Павловна взяла третью копию паспорта, положила её в папку и сказала, что две предыдущие, конечно, никуда не делись, просто сейчас их искать некогда.

Из автомата у проходной я позвонил Карену домой. Ответила женщина.

— А кто его спрашивает?

— Андрей Громов.

Она прикрыла трубку ладонью и крикнула куда-то в комнату:

— Карен! Из-за гаража звонят!

Он подошёл не сразу.

— Что случилось?

— Надо пересчитать остаток и решить, куда девать.

— Я уже решил. Есть женщина на Киевском. Заберёт всё за двести двадцать.

— Не отдавай. Я еду.

— Тогда через двадцать минут у проходной. Машину зря не гоняю.

Карен подъехал к воротам, опустил стекло и посмотрел на часы.

— Ты сказал срочно.

— На базе задержали.

— По работе?

— По художественной самодеятельности.

Он дождался, пока я сяду, и тронулся. По дороге я рассказал про неполную неделю и Сашкину доплату. Карен прикинул часы в уме.

— За полтинник ты ещё два раза в неделю будешь ехать сюда.

— Трудовая остаётся.

— Белов тебе держит место. Сашке доплату отдаёшь ты. Не путай свою ставку с его подработкой.

На повороте он пропустил трамвай и больше к этому не возвращался.

В гараже под брезентом оставались спорная пудра, тушь и крем. Карен предложил отдать всё одним остатком за двести двадцать и освободить место.

Я прикинул закупку и уже сделанные расходы.

— Нет.

Карен сел на деревянный ящик.

— Тогда что предлагаешь?

— Продать не остатком.

— Треснувшую пудру по одной баночке носить будешь?

— Целая пудра внутри нормальная. На крышке можно поставить настоящий оттенок. Тушь проверить. Крем тоже целый.

Он взял пудреницу, снял неправильную наклейку ногтем и посмотрел на донышко.

— Люди подарок покупают не для того, чтобы дома переклеивать твои ярлыки.

За воротами проехала тележка. Карен дождался, пока перестанут греметь колёса.

— У Светки в парикмахерской собирают на подарки — заведующей и двум мастерам. Вчера просила достать что-нибудь приличное. Я про это не вспомнил, потому что всё приличное у тебя лежит рядом с треснутым.

— Покажем ей.

— Покажем поштучно — спросит, зачем ей три разных коробочки. Сложить надо.

Он завернул в газету пудру, тушь и крем. Треснутую пудру я положил отдельно, чтобы не выдавать за нормальную.

Светлана работала у второго кресла. Увидела брата в зеркале, закончила закреплять клиентке волосы шпильками и только потом вышла в подсобку. На стуле лежала стопка полотенец, под раковиной стоял оцинкованный таз.

— Я вечером к матери собиралась, — сказала она Карену. — Форточку опять заклинило.

— Заеду. Сначала посмотри.

Он развернул газету.

Светлана взяла пудреницу, посмотрела донышко, открыла. Тушь проверила по пломбе. Крем понюхала, но пальцем не тронула.

— Откуда вода на коробке?

— Склад сырой, — сказал я.

— Внутри сухо?

— Это сухо. Мокрое отдельно.

Она поставила три вещи в ряд. Убрала крем, посмотрела, вернула.

— По одной перед праздником никто бегать не будет. У нас на заведующую собрали пятнадцать рублей. Люди хотят отдать деньги одной женщине, а вечером получить готовый подарок.

— Три вещи в коробку? — спросил Карен.

— Три. Пудру не приклеивать. Оттенок всё равно откроют. На крышке напишите: светлая, средняя, тёмная. Если каждая будет рвать бумагу, ничего не останется.

Из зала её позвали. Светлана уже повернулась, но я спросил:

— Сколько такой набор выдержит?

Она посмотрела на вещи ещё раз.

— Пятнадцать здесь. Если коробка будет выглядеть нормально. Маленький из двух вещей — восемь или девять. Но крем один с тушью пусто смотрится. Бумагу внутрь положите.

— До закрытия образец привезём.

— Один. Если будет похож на посылку, домой Карен принесёт и сам подарит.

Карен открыл свой карманный блокнот. Светлана продиктовала: две светлые пудры, одну среднюю. Она дождалась, пока он запишет, и вернулась к клиентке. В машине он достал записку и положил на приборную панель.

— До вечера три штуки. Теперь говори, как я работаю.

— Гараж шесть рублей в неделю уже записан. Поездки договариваем до выезда, бензин отдельно. Упаковка по факту.

— Это расходы. Я спросил про руки.

Мы вернулись в гараж. Карен открыл школьную тетрадь и провёл черту под вчерашним расчётом.

— Большой набор — рубль, — сказал я. — Маленький — пятьдесят копеек. Плачу, когда принимаю готовый. Продал я его или нет — мой риск.

— Если коробка кривая и ты не принял?

— Не плачу. Переделываем или разбираем.

— Если я купил у тебя товар целиком, как вчера?

— Это отдельная покупка. Ты платишь цену, дальше товар твой.

Карен записал условия. Потом перечитал вслух только цифры.

— Я в товар деньги не вкладываю, прибыль не делю. За твою удачу больше не прошу, за твою неудачу бесплатно не работаю.

— Именно.

Он протянул руку. Мы пожали её над тетрадью. Коробки и голубую бумагу нашли по соседству. Первую заготовку Карен испортил: срезал борт слишком низко, и крышка хрустнула о пудреницу.

Второй образец он сделал выше, спрятал старый рисунок под бумагой и отделил крем перегородкой. К пяти Светлана унесла его в парикмахерскую и вернулась с пятнадцатью рублями.

— Заведующая взяла. Двум мастерам такие же к пятнице. Только бумагу просили посветлее.

Я заплатил Карену рубль за принятую сборку. Испорченная коробка осталась у него как образец того, как делать нельзя.

Карен примерил крышку, провёл большим пальцем по сгибу и, не поднимая глаз от картона, спросил, отвёз ли я Лене деньги.

— Вчера вечером. Триста пятьдесят.

Он поправил перегородку, чтобы баночка крема не билась о тушь, и только после этого уточнил:

— Взяла?

— Взяла. Потом закрыла дверь.

Карен срезал ножом тонкую полоску картона. Полоска свернулась возле его ботинка.

Карен закрыл коробку и несколько раз качнул её в руках. Внутри ничего не стукнуло.

Карен протянул мне коробку.

— Держи снизу. Тут угол ещё уходит.

— Маленький кому? — спросил он.

— Завтра покажем.

— Завтра в девять. Я с утра соберу коробки. Ты режешь картон, я езжу.

Он спросил, куда меня подбросить.

— На базу.

Карен посмотрел на часы.

— Тебя оттуда сегодня уже вытаскивали.

— Репетиция.

— За неё платят?

— Характеристику пишут.

Он завёл машину.

— Тогда не опоздай. Она тебя опять через Белова найдёт.

Клуб находился в пристройке за конторой. На сцене стояли два стула, у стены лежал свёрнутый ковёр. Возле проигрывателя Юля меняла иглу, придерживая пластинку за край.

Две девушки из бухгалтерии повторяли свой выход. Одна обходила стул не с той стороны. Юля оставила пластинку, поставила иглу на начало и показала рукой, откуда начинать. Потом заметила меня в последнем ряду.

— Рубашка?

Я поднял свёрток.

— Переодевайтесь. Девочки закончат — выйдете.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Девушки прошли мимо меня разгорячённые, одна несла туфли в руке. Юля поставила папку на стул и позвала к сцене.

Номер был коротким проходом под музыку, двумя танцевальными шагами и строками про молодых специалистов. В прошлый раз я запомнил только, где нельзя наступить Юле на ногу.

Сначала она вела сама. Переставила мою ладонь ниже, опустила локоть, вернула плечо. Я смотрел под ноги и опаздывал на полшага.

— Не считайте ботинки, — сказала она. — Я не убегу.

Мы начали снова. На повороте я потянул её раньше музыки. Юля упёрлась ладонью мне в грудь и вернула на место, не объясняя.

После третьего захода она перестала считать вслух. Просто ждала, пока я найду ритм. Пластинка чуть тянула звук. На следующем повороте я поймал её руку раньше подсказки и не отпустил слишком рано.

Юля проверила шаг, потом пошла уже за мной. Мы повторили номер ещё два раза. На последнем она только отодвинула стул, который я задел локтем. Когда в зале начали гасить свет, Юля записала следующую репетицию.

— В пятницу после работы. И рубашку приносите эту, не другую.

У выхода я спросил, не выпьет ли она кофе. После двух часов с одной пластинкой хотелось посидеть где-нибудь, где не считают шаги.

Юля застегнула папку.

— Не сегодня. Мне ещё домой ехать. В пятницу повторим и разойдёмся вовремя.

Она выключила лампу у проигрывателя и ушла через боковую дверь.

До общежития можно было доехать с пересадкой, но у Садового я вышел раньше. В гостиничном ресторане ещё горел свет, за стеклом гардероба висели пальто, а на двери стояла табличка «Мест нет».

Швейцар посмотрел сначала на мои ботинки, потом на воротник.

— Один?

— Один.

— Мест нет.

Из зала вышла пара. Мужчина придерживал женщину под локоть; она смеялась ещё до того, как гардеробщица подала ей пальто.

— Стол освободился, — сказал я.

— Заказан.

Я достал пятёрку, сложил вдвое и протянул. Швейцар принял её двумя пальцами, будто купюра могла оставить след.

— Пальто сдайте. Второй зал, у стены. Кухня скоро закроется.

Стол оказался на двоих. На скатерти стояла пустая пепельница, меню лежало в тёмной папке, а с танцевальной площадки тянуло пылью, духами и тёплым воздухом от ламп. Музыканты доигрывали медленную вещь; между столами двигались пары, которые, похоже, приходили сюда не ужинать.

Официантка подошла не сразу. На тёмном платье у неё был приколот оранжевый пластмассовый прямоугольник: «Анастасия». Она положила меню передо мной, но раскрывать не стала.

— Мужчина, кухня закрывается. Заказывать будете сейчас.

— Салат, шницель и сто граммов армянского. Гарнир — что быстрее.

Она записала всё одной строкой.

— Картофель. Хлеб нужен?

— Нужен.

Из-за стойки окликнули:

— Настя, шестой стол ждёт!

Она подняла руку, показывая, что услышала, и ушла. Оранжевый прямоугольник ещё несколько раз мелькнул между спинами: возле музыкантов, у стойки, рядом с пожилой женщиной, которая никак не могла надеть рукав жакета.

Коньяк Настя принесла первым. Поставила графинчик, рюмку, хлеб и стакан воды.

— Вы один ужинать пришли или кого-то ждёте?

— Один.

Она посмотрела на вторую тарелку, которую уже успели поставить на стол.

— Тогда уберу. Горячее успеет.

Пары на площадке сменились. Молодой мужчина в светлом костюме танцевал, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркальной колонне. Возле него женщина всё время поправляла ладонь на его плече, но он этого не замечал. За соседним столом кто-то тихо считал деньги под скатертью.

Шницель принесли быстро. Картофель был тёплым сверху и холодным снизу. Я съел половину, выпил и заказал ещё сто.

Без малого два месяца назад я очнулся в чужой комнате с семью рублями сорока тремя копейками и не понимал даже, кому принадлежит моё имя. Теперь у меня начало что-то получаться. Именно начало — не больше. Я уже знал, кому позвонить, когда нужна машина, как войти туда, где мест нет, и как из восьми мокрых коробок вытащить деньги до вечера. Но каждая такая победа держалась на чужой услуге, случайной двери и обещании, которое предстояло выполнить завтра.

Раньше этого мне хватило бы, чтобы считать день удачным. Деньги нашлись, товар не пропал, люди получили своё. Даже Лене я вернул не двести восемьдесят, а триста пятьдесят — с прибылью, как положено человеку, которого подвели.

Она сказала «нет». Я почему-то услышал, что не хватает денег.

Доложил семьдесят.

Накануне она сидела на лестнице босая, держала туфли за ремешки и называла меня Андрюшей. За всё время здесь только рядом с ней не надо было заранее понимать, что я получу взамен. Можно было просто задержаться у двери, слушать, как она смеётся, смотреть, как сердится. И именно это я умудрился первым делом превратить в расчёт.

На площадке закончилась музыка. Пары ещё несколько секунд стояли, не разнимая рук, потом разошлись к столам. Только один мужчина остался посреди зала и оглядывался, не понимая, куда ушла его женщина.

К Лене ехать было нельзя. В общежитие — незачем.

Настя остановилась возле стола и посмотрела на оставшийся шницель.

— Вторые сто без ужина не надо. Вы первую половину не доели.

— Ужин был.

— Был. Теперь лежит.

Я подвинул тарелку к краю.

— Уберите.

Она не стала спорить. Сняла тарелку, вернулась с коньяком и поставила рядом новый стакан воды.

— Воду хотя бы пейте. А то потом швейцар будет считать, что это он вас так хорошо принял.

— Он меня очень хорошо принял.

Настя посмотрела на пустое блюдце, куда я машинально положил сдачу, и уголок рта у неё дрогнул.

— Вижу.

Зал понемногу пустел. Пожилая пара у окна ушла, трое мужчин долго делили счёт и дважды звали администратора, потому что каждому хотелось заплатить ровно за своё. Музыканты складывали ноты. Девушка из гардероба уже стояла в дверях и смотрела на последние столы.

Настя убрала рюмку и хлебную тарелку.

— Десерт будете?

— Нет. Я ещё посижу.

— Мы закрываемся.

Я достал бумажник. Она посмотрела на часы, сходила к стойке, сказала что-то администратору и вернулась.

— Тогда расплачивайтесь. Я через служебный выход пойду, мне ещё переодеваться.

Счёт был семь рублей восемьдесят копеек. Я оставил рубль на блюдце, получил пальто и вышел.

Перед гостиницей стояли две машины. Водители не выходили, только опускали стёкла и называли цену. Один обещал довезти до метро за пятёрку, второй — куда угодно, если договоримся сейчас. Я прошёл мимо и остановился на ступенях.

До общежития можно было дойти. Там горел свет у Галины Петровны, на кухне кто-нибудь варил макароны, а за стеной у Лены, возможно, работало радио. Представив лестницу и её дверь, я понял, что никуда не иду.

Первый водитель посигналил, предлагая передумать. Я покачал головой. Машина уехала, вторая осталась ждать более решительного человека.

Из служебной двери вышли две женщины. Первая натянула платок по брови и быстро направилась к остановке. Настя появилась следом, уже в пальто, с двумя хозяйственными сумками. Поставила одну на ступеньку, перевела дух и только потом заметила меня.

— Вы так и не уехали?

— Пока выбираю.

Она посмотрела на оставшуюся машину.

— К этим не садитесь. Они сегодня за три остановки как до аэропорта просят. Я девушка приличная, я пешком.

— Тогда давайте провожу. Если меня не боитесь.

Настя склонила голову, рассматривая меня так же внимательно, как несколько минут назад недоеденный шницель.

— После двухсот граммов надо бы. Но сумки тяжёлые, а идти недалеко. Берите обе.

Ручки сразу врезались в ладони.

— Что там?

— Сменная обувь, халат, картошка и две банки от повара. Он сказал: заберёшь сейчас, а то завтра забуду и съем сам. Правую не раскачивайте, там огурцы.

Она пошла вдоль гостиницы, и мне пришлось догонять.

Мы миновали закрытую столовую, обошли разрытую теплотрассу и вышли в переулок, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Настя рассказывала, что позавчера ходила на утренний сеанс «Суеты сует»: билет достался сбоку, перед ней сидела женщина в высокой меховой шапке, но Галину Польских всё равно было жалко.

— Муж девятнадцать лет прожил с ней, потом решил, что ему нужна новая жизнь, — сказала она. — А когда набегался, вернулся. И все рады.

— Там дочь их снова свела.

— Дочь бегала, мать бегала, новая женщина ждала, пока он определится. Один Борис Иванович ходил и думал. Хорошая мужская работа.

Я усмехнулся.

— Вам фильм не понравился?

— Понравился. Мкртчян хороший, Польских красивая. Просто я бы его ещё минут на десять продлила.

— Зачем?

— Чтобы показать утро после примирения. Он просыпается довольный, а жена ему объясняет, куда теперь поставить чемодан и что за эти дни дома сломалось.

Настя говорила легко, перескакивая с фильма на ресторан. Оказывается, шестой стол приходил каждую пятницу и всегда просил поставить графинчик подальше от женщины в зелёном, будто она за три года ни разу не догадалась, что там налито. Повар прятал хорошие огурцы в банку без крышки, потому что банку с крышкой обязательно кто-нибудь уносил. Администратор запрещала официанткам садиться в зале, но сама последние полчаса просидела за стойкой.

Я отвечал, рассказывал про базу — не про коробки и деньги, а про директора, который нашёл на дальнем складе сторожа, картошку и кошку, но не нашёл учётчика. Настя смеялась, потом потребовала уточнить, кому принадлежала кошка и была ли она оформлена по накладной.

У её дома светилось одно окно на первом этаже. Ключи Настя нашла не сразу: перебирала связку в кармане, продолжая объяснять, почему Фрунзик Мкртчян может молчать смешнее, чем некоторые люди разговаривают.

— Занесёшь сумки? Второй этаж.

В подъезде пахло сырой штукатуркой, капустой и чьим-то пережаренным луком. Настя шла впереди, придерживаясь за перила. На площадке обернулась, проверяя, не поставил ли я банки на пол.

Квартира была маленькая: узкий коридор, кухня сразу справа. Я поставил сумки у стены.

— Ну всё, — сказал я. — Огурцы доставлены.

— Зайдёшь.

— Зачем?

Настя закрыла дверь, щёлкнула замком и стала развязывать платок.

— У меня кофе есть. Фирменный.

— Это аргумент.

— Я знала.

Она показала на крючок для пальто и ушла в комнату переодеваться. На кухне загудел чайник. Я разобрал сумки: картошку оставил в сетке, банки поставил под стол, сменные туфли — возле табурета.

Настя вернулась в тёмном домашнем халате. Юбку и туфли она сняла, колготки ещё оставались; на одной ноге возле колена поблёскивала едва заметная затяжка. Она прошла мимо меня к плите, словно ничего особенного в этом не было, насыпала кофе в две чашки и только потом заметила, что я смотрю.

— Не изучай. Всё равно не починишь.

— Я про кофе.

— Конечно.

Она залила чашки, поставила сахарницу и села напротив. Разговор не оборвался: мы ещё спорили, можно ли считать кино комедией, если половину фильма женщине хочется плакать, потом Настя рассказывала про соседа сверху, который каждое воскресенье сверлит одну и ту же стену, а я — про Карена, способного определить цену поездки раньше, чем узнает адрес.

Кофе оказался крепким и неожиданно хорошим.

— Действительно фирменный.

— Из буфета. Там считают, что банка пустая, пока её не найдут.

Чайник остыл. Радио у соседей стало тише, над потолком один раз протащили стул и успокоились.

Я поднялся, собираясь взять пальто. Настя тоже встала и остановилась в коридоре совсем близко.

— Подожди. У тебя здесь что-то.

Она провела пальцами по моей щеке, потом у виска, будто снимала приставшую нитку, но ничего не показала. Ладонь осталась у лица.

Я на секунду наклонил голову к её руке. Настя не отступила.

Тогда я потянулся к её губам.