— Андрей, нет.

Лена сказала это негромко. На столе между нами лежала раскрытая коробка: девять целых пудрениц, четыре разбитых, две с переклеенными номерами, тушь с надорванной пломбой и несколько баночек крема. Белая пыль осталась на картоне и на её пальцах.

Я ещё раз посмотрел на содержимое коробки, на остальные семь, составленные у стены, и сказал Юрию Семёновичу, что забираю всё.

Лена сначала будто не услышала. Она продолжала держать пудреницу над картоном, потом медленно положила её рядом с разбитыми и повернулась ко мне.

— Я сказала не брать.

— Я слышал.

— Тогда зачем ты меня сюда привёз?

Юрий Семёнович убрал часы в карман и отодвинул раскрытую коробку, освобождая место для денег. За дверью уже перекатывали тележку; колёса дважды ударились о порог, кто-то выругался и велел поднимать с другой стороны.

Я достал купюры. Свои лежали одной пачкой, Ленины — другой, сложенные вдвое. Она сразу узнала их и взяла меня за запястье.

— Не трогай мои. Мы договаривались, что я посмотрю товар и скажу, стоит ли в него входить. Я посмотрела и сказала.

— К вечеру верну триста пятьдесят.

— Опять деньги.

Пальцы у неё были холодные и в белой пыли. Она держала меня не сильно, но не отпускала, пока я не высвободил руку и не положил обе пачки перед Юрием Семёновичем.

Тот пересчитал пятьсот семьдесят дважды, расправил загнувшийся угол десятки и убрал деньги во внутренний карман. Потом открыл дверь и позвал грузчика.

— Выноси все восемь. Эту сверху не ставь, дно подмокло.

Лена застегнула куртку до подбородка. Возле ушей у неё проступили красные пятна.

— Ты сейчас не товар купил, Андрей. Ты решил, что после моего «нет» моими деньгами всё равно можно распорядиться, а потом положить сверху ещё семьдесят рублей — и получится, будто ты меня услышал.

Я уже открыл рот, чтобы рассказать, что чистого товара в партии достаточно и к вечеру расчёт будет закрыт, но во двор уже вошёл грузчик, подхватил две коробки за верёвочную обвязку и понёс к воротам. Лена отступила, пропуская его, забрала со стола ножницы и оставила платок возле открытой коробки.

— Я с тобой не поеду. И не трогай меня сейчас.

Она вышла быстро. Каблуки несколько раз ударили по бетону, потом звук перешёл на асфальт и исчез за воротами.

Юрий Семёнович дождался, пока грузчик вернётся за следующими коробками, и только тогда посмотрел на меня.

— Женщину надо было слушать до расчёта. После расчёта уже поздно.

Я сунул Ленин платок в карман и взял коробку за верёвку.

— Если эту партию разберёшь без возвратов и деньги будут вовремя, через Славку можешь спрашивать. Возврат бывает не каждый день, но бывает. Сам сюда без слова не приезжай и людей не приводи.

— Понял.

— Посмотрим через недельку-другую.

Карен открыл заднюю дверь белого «Москвича». Заднее сиденье было сложено; на полу лежали старое одеяло, две верёвки и кусок брезента. Коробки заняли весь багажник; если бы Лена осталась, то мне или ей пришлось бы вызывать такси.

Карен посмотрел в сторону остановки, где Лены уже не было, потом на мои руки.

— Деньги её?

— Часть.

— Она сказала не брать?

Я поднял последнюю коробку выше, чтобы она прошла под рамой двери. Карен не стал повторять вопрос. Перетянул груз верёвкой, несколько раз дёрнул узел и велел садиться вперёд: если коробки начнут ездить на поворотах, вдвоём мы их всё равно не удержим.

До мастерской ехали молча. Картон тёрся друг о друга за спиной, на каждом торможении одна из коробок глухо упиралась в свёрнутое одеяло. Карен не включал радио и только один раз спросил, хорошо ли закрыта задняя дверь.

У мастерской он открыл железные ворота. В гараже стояло разобранное кресло, у стены лежали два рулона дерматина и мешок поролона. Со стола Карен снял выкройки, свернул их в плотную трубку и положил на подоконник.

— Ставим сюда, на доски. На пол не бросать: если снизу опять сыро, через час картон поползёт.

Мы выгрузили коробки вдвоём. Карен принимал их у двери, ставил на две широкие доски и сразу разворачивал мокрым боком к печке, но не ближе чем на полметра. Когда ворота закрылись, я отсчитал ему двенадцать рублей за поездку и ещё пять за ожидание: от подъезда до гаража прошло больше часа.

— Четыре на бензин ты уже дал, это отдельно, — напомнил он, убирая деньги. — Теперь открываем всё. Пока вы с Леной ругаетесь, внутри ничего лучше не становится.

Он разрезал верёвку на второй коробке и отогнул картон. Сверху лежали пудреницы в бело-розовых коробочках; несколько крышек были в пудре, но целы. Я разложил на верстаке лист бумаги, карандаш и начал вести четыре колонки: чистое, переклеенное, вскрытое, бой.

Карен работал быстрее. Он вытаскивал по две коробочки, проводил большим пальцем по пломбе, смотрел номер на донышке и складывал товар в разные ящики. Когда попадалась новая наклейка, поддевал край ногтем и снимал её медленно, чтобы не порвать старую цифру под ней.

— У нас в Ереване, отец рассказывал, два брата держали сапожную мастерскую, — сказал он, не прекращая работы. — Один верх шил, второй подошву ставил. Лет десять вместе сидели, потом поссорились, кому из них покупатель больше денег приносит. Старший сказал: без моей машины ты ничего не сошьёшь. Младший ответил: без моих колодок твоя машина может хоть всю ночь стучать.

Карен снял с пудреницы тёмную наклейку, посмотрел номер под ней и положил коробочку в спорный ящик.

— Разделили мастерскую. Одному досталась машина, другому колодки и половина клиентов. Через месяц старший купил колодки, младший — другую машину. Деньги у обоих были, инструмент купили быстро. Только пока покупали, рядом третий сапожник открылся и забрал заказы, потому что у него можно было и верх сшить, и подошву поставить, не слушая, кто кому что доказал.

— Чем закончилось?

— Ничем хорошим. Оба работали, оба зарабатывали, но уже по одному. Потом всю жизнь рассказывали, что второй без них пропал. Никто не пропал. Просто на двоих стало две мастерские, две платы за свет и вдвое меньше людей у каждой двери.

Он подвинул мне раскрытую коробку.

— Записывай двенадцать чистых. И вот эти четыре отдельно: коробка целая, номер чужой.

Восемь коробок дали шестьдесят чистых пудрениц, двадцать четыре целых с переклеенными номерами, дюжину треснутых, сорок восемь тушей и столько же кремов. Сырость прошла по картону, но до баночек почти не добралась; хуже оказалось другое — тёмные оттенки выдавали за ходовые светлые, а часть туши уже открывали.

Карен ногой отодвинул ящик с треснутыми пудреницами под верстак и прошёл вдоль чистого товара, пересчитывая коробочки ещё раз. На шестидесятой остановился, выбрал одну и повертел перед лампой.

— Почём отдашь?

— Семь.

— В комиссионке восемь с половиной. Там она под стеклом, с продавщицей и чеком. Здесь гараж, утро и человек должен взять сразу много. По шесть.

Я предложил шесть пятьдесят за все шестьдесят. Карен не стал спорить сразу: начал складывать чистые пудреницы в два ящика, досчитал до тридцати, прикрыл первый куском дерматина и перешёл ко второму.

— Все без переклейки и вскрытых коробок?

— Все.

— Тогда деньги через сорок минут. Если не принесу, разнесёшь сам по семь.

— Кому ты продашь шестьдесят за сорок минут?

Карен молча натянул пальто, застегнул две средние пуговицы и вынес ящики по одному.

Машина уехала. Я вернулся к верстаку и снял неправильные наклейки с оставшихся пудрениц, не выбрасывая ни одной: складывал их на отдельный лист, чтобы потом не перепутать настоящие номера. За стеной кто-то катал тележку, затем несколько раз ударил молотком по металлической раме. В мастерской пахло пудрой, дерматином и холодной печной золой.

Карен вернулся через сорок три минуты. Подъехал к воротам, дважды посигналил и вошёл уже без ящиков. Из внутреннего кармана достал пачку, стянутую аптечной резинкой.

— Триста девяносто.

Я пересчитал пачку. Триста девяносто сошлись.

Карен дождался, пока я впишу оплату, затем освободил ногой место у дальней стены и помог перенести туда остаток. Сверху мы накрыли коробки брезентом: после обеда хозяин соседнего гаража собирался приводить покупателей смотреть машину, и чужой товар у ворот был ему ни к чему.

— Теперь мои расходы. Поездка — двенадцать. Бензин — четыре отдельно. Гараж на неделю — шесть. Сегодня два часа сортировали товар; за мою работу ещё четыре. Записывай сразу, чтобы потом оба не вспоминали по-разному.

Я вынес расчёт на отдельную страницу. Карен проверил каждую строку, дождался, пока возле бензина появилась самостоятельная сумма, и только тогда убрал тетрадь.

Из трёхсот девяноста я сразу отделил триста пятьдесят для Лены, затем деньги за гараж и работу Карена. Свободными остались сорок рублей пятьдесят копеек.

Карен посмотрел на отделённую пачку, но пересчитывать не стал.

Он открыл ворота и остался в мастерской. Я добрался до Лениного магазина около десяти.

За её прилавком стояла незнакомая женщина в синем халате. Она расставляла флаконы на салфетке и выравнивала этикетки так, чтобы названия смотрели в одну сторону.

— Лена сегодня работает?

— Смену поменяла.

— Когда будет?

— Послезавтра.

— А сегодня где?

Женщина переставила банку крема на полпальца левее и ответила, что Лена ей не докладывала.

Я вышел. Можно было сразу ехать в общежитие: деньги лежали во внутреннем кармане, завёрнутые в страницу газеты. На остановке подошёл троллейбус, но я не сел, прошёл квартал, вернулся и пропустил следующий.

В двух парфюмерных отделах польской пудры не было. В одном продавщица сказала, что не видела её с августа. Во втором под стеклом лежал ценник — четыре рубля пятьдесят копеек — и пустое круглое место. Пока я стоял у прилавка, две женщины спросили, когда будет поставка.

Я дошёл до Парка Горького. У входа красили ограду, за деревянным щитом работали сварщики. Скамейки после дождя оставались мокрыми; сухое место нашлось только под навесом, на самом краю.

Газетный свёрток давил на грудь. В гараже лежал товар, который Лена запретила брать. Я достал деньги, пересчитал их ещё раз и убрал обратно. Сумма не изменилась, и от этого ничего не стало проще.

В общежитие я пришёл после семи. Галина Петровна вязала серый носок и слушала радиопостановку.

— Лена вернулась?

Она посмотрела на лестницу и велела подняться и спросить у самой Лены.

На мой стук не ответили. Под дверью лежала узкая полоска света. Я постучал ещё раз и сказал, что принёс деньги.

За дверью скрипнул стул. Замок повернулся. Лена открыла ровно настолько, чтобы увидеть меня. На ней были джинсы и старый тёмный свитер, волосы собраны на затылке. От вчерашней кремовой водолазки, каблуков и тихого «Андрюша» ничего не осталось.

Я достал газетный свёрток.

— Здесь триста пятьдесят. Двести восемьдесят твои, остальное — за партию.

Лена не взяла деньги. Несколько секунд смотрела на свёрток, потом на меня.

— Ты всё-таки думаешь, что я из-за двухсот восьмидесяти рублей.

— Нет.

— Думаешь. Поэтому принёс больше и стоишь с таким лицом, будто разница должна закрыть всё остальное.

Я положил свёрток на узкую полку у двери и рассказал, что шестьдесят чистых пудрениц уже ушли, Карен привёз деньги сразу, переклеенные номера сняты, вскрытую тушь и бой никто продавать не будет.

Лена выслушала до конца, развернула газету и пересчитала купюры. На трёхстах остановилась, последние пятьдесят проверила отдельно, затем сложила всё снова.

— Деньги я возьму. Это наш расчёт, и я не собираюсь делать тебе подарок только потому, что ты повёл себя как мудак.

— Я понимаю, что деньгами это не исправить.

— Нет, Громов. Ты понимаешь только то, что говоришь эту фразу после расчёта. Вчера я к тебе поднялась не потому, что мне негде было посидеть, и Андрюшей назвала не потому, что выпила. Я ещё не решила, что у нас с тобой, но решила, что ты мне, может быть, нужен не только для денег. А утром ты очень быстро объяснил, зачем тебе нужна я.

Она прижала купюры к ладони. Я хотел возразить, что привёз её именно потому, что доверял её мнению, но эта фраза разваливалась ещё до того, как я успевал произнести её: мнение я услышал и сделал наоборот, а деньги взял без разрешения.

— Лена…

— Ты спросил, можно ли брать товар. Я сказала нет. После этого ты взял мои деньги, рассчитался при мне и весь день доказывал самому себе, что прибыль была важнее ответа. Теперь уходи.

Дверь начала закрываться. Я задержал её не рукой — просто назвал Лену ещё раз. Она остановилась и ждала.

Я хотел сказать про пустой ценник, про женщин у прилавка и про шестьдесят пудрениц, которые Карен пристроил за сорок минут. В голове опять вставали только цифры.

— Платок у меня остался.

Лена посмотрела на белый край, торчавший из кармана куртки.

— Выброси. Он весь в пудре.

Дверь закрылась.