Возле общежития было пусто. За стеклом вахты горела лампа. Я уже поднялся на крыльцо, когда у тротуара притормозило такси — салатовая «Волга» с шашечками на двери.

Сначала из задней двери показалась туфля, потом Лена. На ней было тёмное платье и лёгкое пальто, наброшенное на плечи. Она выбралась не сразу, держась за дверцу.

В машине осталась Нина, светловолосая девушка с большой диванной подушкой в прозрачном чехле на коленях. Она опустила стекло.

— Завтра заберу!

— Что именно? — спросила Лена.

Нина подняла подушку обеими руками. Обе засмеялись. Водитель посмотрел на них в зеркало и постучал пальцами по рулю. Лена захлопнула дверь. Такси тронулось. Она увидела меня у входа и остановилась.

— Андрюша? Ты чего здесь?

Раньше она звала меня по фамилии. Сейчас сказала и сама, кажется, не заметила.

— Домой пришёл.

— В половине первого?

— Ты тоже.

От неё пахло холодом, духами и вином. «Андрюша» прозвучало легко; потом Лена будто услышала себя и плотнее запахнула пальто.

— Половина первого.

Лена протянула пропуск.

— Мы видим.

Галина Петровна посмотрела на неё, потом на меня, открыла журнал и подвинула ручку. Лена расписалась. Последняя буква вылезла за клетку. На второй площадке она остановилась, сняла сначала одну туфлю, потом другую и взяла обе за ремешки.

— Нина сказала: от ресторана до такси два шага. Я сейчас сдохну от этих шпилек.

Дальше Лена пошла в одних капроновых чулках, осторожно ставя ступни на холодные края ступеней.

Я шёл следом и смотрел на её ноги. Пальто при каждом шаге расходилось, подол платья двигался чуть выше колен. Потом поймал себя на том, что просто любуюсь, и до следующей площадки так ничего и не сказал.

Лена оглянулась.

— У тебя что-то случилось. Ты идёшь сзади и молчишь, а обычно успеваешь что-нибудь придумать раньше третьего этажа.

Я достал квиток.

— Нашлись восемь коробок польской косметики. В шесть двадцать дадут открыть одну. Потом или забираем всё, или уходим.

Лена остановилась, взяла квиток и поднесла к свету на площадке.

— Где это и сколько они хотят?

— На возвратном дворе за Савёловским. Шестьсот двадцать. Юрий Семёнович, старший экспедитор.

Она ещё раз посмотрела на сумму задатка.

— У тебя после этих пятидесяти сколько осталось?

— Триста двадцать один пятьдесят. Остальное ищу.

Лена вернула квиток и пошла дальше уже быстрее, туфли постукивали друг о друга в её руке.

— Пойдём.

В комнате она включила настольную лампу, бросила пальто на спинку стула и поставила туфли под кровать. На кровати лежали джинсы, свитер и раскрытый журнал.

— Отвернись.

Я обернулся не сразу. Лена уже расстёгивала платье. Просьбу она сказала по привычке: даже не посмотрела, послушался ли я.

Платье соскользнуло с плеч. Под ним была светлая комбинация; капроновые чулки она так и не сняла. Лена достала из шкафа халат и накинула его поверх комбинации.

Я всё-таки отвернулся к столу. За спиной хлопнула дверца шкафа.

— Всё.

Лена собрала волосы рукой и закрепила шпилькой не с первого раза. Потом поставила чайник на плитку и положила серьги в блюдце.

— Рассказывай сначала. Без того места, где ты уже всё решил.

Я рассказал про возвраты, Колин долг, Славку, тарный двор и восемь коробок, которые во время сверки переставили под другой навес. Рассказал про акт с пересортицей, повреждённой тарой и недовложением, про утреннюю машину на районную базу и про одну коробку, которую Юрий Семёнович разрешил открыть перед расчётом.

Лена налила чай и только после этого спросила:

— Заводская упаковка?

— С польскими надписями. Лента сверху выглядела целой.

Она отложила серьгу, которую ещё держала в пальцах.

— Я не про надписи. Коробку могли открыть снизу, переложить оттенки, собрать туда бой из нескольких магазинов и снова заклеить. Тушь могла высохнуть, крем — расслоиться. То, что сверху всё красиво, ничего не значит.

— Поэтому ты нужна утром.

Лена поставила передо мной чашку и села напротив, подтянув полы халата на коленях.

— Когда ты увидел меня у такси, ты обрадовался мне или вспомнил про деньги?

— Сначала понял, кто сможет проверить товар. Потом вспомнил про деньги.

Она отпила чай, не отводя глаз.

— Хоть не врёшь.

— Ночью больше не к кому.

— К Гене можно было бы пойти, если бы ты не оставил задаток раньше, чем понял, что покупаешь. Но он даст только под то, что сам сможет потом забрать, а здесь неизвестно, что внутри.

Лена открыла нижний ящик стола и достала жестяную коробку из-под печенья. В ней лежали купюры, квитанции и маленькая записная книжка. Деньги она пересчитала на столе — двести восемьдесят рублей, — собрала в пачку и пересчитала ещё раз.

— Это на джинсы и две куртки. Я их обещала человеку к концу месяца.

— Возьмёшь позже.

— Я ещё ничего тебе не дала.

Она открыла книжку и написала две цифры: 321,50 и 280.

— После покупки останется тридцать один пятьдесят. Машина сколько?

— Двенадцать за поездку, четыре бензин. Если задержимся больше часа, ещё пять.

— Значит, после расчёта почти ничего не останется.

— Продадим сразу.

— Если там есть что продавать.

Лена закрыла книжку ладонью и некоторое время смотрела на две суммы, будто они могли измениться сами.

— Я поеду и выберу коробку. Если скажу не брать, мы уходим. Не торгуемся, не открываем вторую и не ищем хороший слой снизу. Мои двести восемьдесят входят в партию: сначала каждый забирает вложенное, остаток делим пополам. Решение после проверки моё.

— Посмотрим, что будет в первой.

— Нет, Андрей. Сейчас договоримся, потому что утром ты увидишь семь закрытых коробок и начнёшь считать, сколько в них может оказаться целого.

Она подвинула книжку ближе ко мне.

— Если я говорю не брать, мы уходим.

— Хорошо.

— Скажи нормально.

— Если ты говоришь не брать, уходим.

Лена открыла хозяйственную тетрадь, записала суммы на отдельной строке и убрала тетрадь в жестяную коробку.

— Теперь узнай, не передумал ли твой водитель.

На вахте Галина Петровна по-прежнему читала, подперев щёку кулаком. Когда я подошёл к окошку, она заложила страницу пальцем и достала из-под журнала сложенный вчетверо листок.

— Тебя мужчина искал. Карен Давидович. Приехал без двадцати двенадцать, подождал десять минут и сказал, что второй раз ночью ждать не будет.

На листке крупно было написано: «6.00, у подъезда. 12 рублей. Бензин 4. После часа — ещё 5». Ниже стоял номер белого «Москвича».

— Больше ничего?

— Спросил, умеешь ли ты вставать по будильнику. Я сказала, что за жильцов до шести утра не отвечаю.

Я вернулся наверх. Лена уже переоделась в тёплый свитер и тёмную юбку. На столе рядом с ножницами лежали маленькое зеркальце и чистый платок. Она прочитала записку Карена и положила возле своей книжки.

— Он хотя бы знает, что везёт?

— Восемь транспортных коробок. Остальное утром.

— Хорошо. Чем меньше людей заранее знают про косметику, тем спокойнее будет дорога.

Она отдала мне двести восемьдесят, но руку разжала не сразу.

— Ты помнишь, о чём договорились?

— Помню.

— Тогда иди спать. Утром мне понадобится трезвая голова.

Я ушёл к себе. Спать оставалось меньше четырёх часов.

В шесть у подъезда стоял белый «Москвич»-универсал. Карен курил возле открытой задней двери — невысокий, в кожаной кепке и коротком пальто. Сиденье было сложено, пол застелен старым одеялом; вдоль борта лежали верёвки и кусок брезента.

Он посмотрел на бинт у меня на ладони, затем на часы.

— Если грузить будете этой рукой, сразу скажите. Я тогда ещё одну верёвку возьму.

— Грузчики там есть.

— Все так говорят, пока не открываются ворота.

Лена вышла через минуту. На ней были тёплые сапоги, тёмная юбка и куртка; волосы она убрала под платок. Карен захлопнул заднюю дверь и представился сам.

— Карен Давидович. Вы товар смотреть будете?

— Лена. Буду.

— Тогда садитесь впереди. Назад после рулонов пыльно, а вам, я вижу, ещё белые коробки открывать.

Лена села рядом с ним, я устроился сзади. По дороге Карен почти не разговаривал. Один раз прислушался к коробке передач, потом убавил печку и велел мне проверить, не тянет ли сзади холодом. За Бутырской заставой мы обогнали грузовик с кирпичом. Следом двое рабочих толкали к обочине широкую тележку, накрытую серым брезентом.

Карен проводил её взглядом.

— В Ереване на такой тележке однажды магазин вынесли.

Лена повернула к нему голову.

— Весь магазин?

— Что поместилось. Магнитофоны кассетные привезли, хорошие, импортные. Их ещё в продаже толком никто не видел, а половина города уже знала, кому сколько обещано. Ночью двое подошли со двора. Дверь трогать не стали — возле двери сторож, замок, печать. Разобрали стену сзади.

— Кирпичную?

— Не крепостную же. Магазин на первом этаже, с той стороны ремонт шёл. Они несколько вечеров смотрели, когда рабочие уходят, где инструмент оставляют. Потом пришли в старых спецовках, вынули кирпичи, залезли внутрь и начали подавать коробки через дыру. Сложили на строительную тележку, накрыли брезентом и повезли по улице. Рано утром в Ереване человек под брезентом может везти кирпич, арбузы, холодильник или родного дядю — никто не спрашивает.

Карен улыбнулся, но тут же посмотрел в зеркало и пропустил автобус.

— Далеко увезли? — спросил я.

— Достаточно далеко. Потом спрятали, понемногу продали. Самое интересное не это. Утром продавцы пришли, увидели дыру, пустые полки и кирпичи на полу. Мы думали, сейчас весь город поднимут: милиция, посты на дорогах, обыски. Ничего. Магазин открылся и работал, будто ночью у них не магнитофоны украли, а несколько табуреток переставили.

— А заявление?

— Не было заявления.

Лена недоверчиво посмотрела на него.

— Совсем?

— Совсем. Этих двоих потом по другому делу взяли. Один сам рассказал следователю про магазин, а ему сначала не поверили. Проверили — дыра была, магнитофоны были, только кражи по бумагам не было.

— Почему директор молчал?

Карен поднял плечо.

— Сам директор никому не объяснял. В городе говорили разное. Одни — что товара пришло больше, чем записали. Другие — что часть магнитофонов уже была обещана нужным людям и должна была уйти мимо кассы. Может, всё проще: директор испугался, что милиция воров не найдёт, зато ревизоры найдут его. Воры стену разобрали один раз, а проверяющие могли потом разбирать магазин каждый день.

Он ненадолго замолчал, объезжая выбоину.

— И что с директором стало? — спросил я.

— Не знаю. У нас тогда больше обсуждали тех двоих. Людям нравилось, что они среди ночи везли дефицит через город, как мешки с цементом. А мне директор был интереснее. Человек утром пришёл, увидел пустой склад и решил, что выгоднее потерять магнитофоны, чем позвать милицию. Значит, кроме магнитофонов, там было что терять.

Возле железнодорожного моста Карен остановился, вышел и проверил заднюю дверь. Вернулся, стряхнул с ладоней снег, завёл машину и до самого тарного двора больше не сказал ни слова.

Юрий Семёнович ждал в конторке. Стакан с чаем стоял у окна, коричневый круг на столе остался на прежнем месте. Он посмотрел сначала на бинт, потом на Лену.

— Это ваш человек?

— Да. Она проверит товар.

Юрий Семёнович кивнул Лене на руки.

— Сумки нет?

Лена расстегнула куртку и показала пустые ладони.

— Мне коробка нужна, не сумка.

Он повёл нас в складское помещение. Восемь коробок стояли у стены, по четыре в два ряда. На боках — белые розы и польские буквы. У нижней коробки потемнел угол.

Лена обошла штабель, нажала пальцами на крышки, проверила ленту и присела возле нижнего ряда.

— Одну, — напомнил Юрий Семёнович.

— Вторую снизу.

— Верхнюю снимать проще.

— Поэтому вторую.

Он позвал грузчика. Тот снял три коробки и поставил выбранную на стол. Лена разрезала ленту вдоль шва, потом по краям. Картон раскрылся. Сверху лежали белые пудреницы с розой.

Первую она осмотрела со всех сторон, проверила донышко и открыла. Пудра была целой. Вторая тоже. На третьей номер оттенка заклеили маленьким бумажным квадратом. Лена сняла его ногтем; под ним проступала другая цифра.

— Уже перекладывали.

— Пересортица, — сказал Юрий Семёнович.

Следующая пудреница треснула возле зеркальца. Потом попалась целая. Ещё две были разбиты. Под верхним рядом лежали тушь и крем. Лена раскладывала товар в две стороны: справа целое, слева повреждённое и переклеенное. На платке появилась белая пыль.

Юрий Семёнович открыл часы.

— Пять минут.

— Здесь треть брака.

— В одной коробке.

— В нижней.

— Остальные могут быть лучше.

В правой кучке лежало девять целых пудрениц. Слева — четыре разбитых, две переклеенные и тушь с надорванной пломбой.

Пятьдесят рублей уже были у Юрия Семёновича. Во внутреннем кармане у меня лежали остальные пятьсот семьдесят. За воротами ждал Карен. До прихода смены оставалось несколько минут.

Лена открыла ещё одну пудреницу, провела пальцем по краю трещины и положила её в левую кучку.

— Андрей, нет.

Юрий Семёнович закрыл часы.

— Четыре минуты.

Я посмотрел на открытую коробку. Потом на семь закрытых.

Лена ждала.