На следующее утро я позвонил Кацу с вахты общежития.

Галина Петровна выдала трубку только после того, как я записал номер в журнал. Местный звонок никому ничего не стоил, зато журнал создавал порядок, а порядок она берегла внимательнее телефона.

Ответила Фира.

— Миша дома?

— Он с восьми в институте. Вы вчера ушли, он ещё час сидел над вашими листами, потом лёг, потом встал и снова сел. В половине второго я выключила калькулятор из розетки.

— Нашёл что-нибудь?

— Три закладки в большой тетради. Красную, синюю и зелёную. Почему зелёная лежит третьей, я не спрашивала. Андрей, вы его сегодня вернёте?

— Он на работе.

— Вечером. Домой.

— Передайте, чтобы не уходил из института.

— Уже передала. Он сказал, что вы всё равно приедете раньше, чем я дозвонюсь.

Я положил трубку. После вчерашнего расчёта у меня оставалось триста семьдесят семь рублей пятьдесят копеек. Ещё в сентябре такой суммы хватило бы закрыть койку, еду и несколько мелких сделок. Сейчас она лежала в кармане только до первого решения.

Суббота в институте была рабочей: закрывали октябрьские расчёты, которые не успели свести к первому. Меня дважды отправили не в тот корпус, пока молодой человек с папкой не сказал, что Михаил Ильич сейчас на машине.

Я посмотрел во двор.

— На вычислительной, — пояснил он и ушёл.

Мишу я нашёл в комнате за стеклянной перегородкой. На двери рядом с номером лаборатории была табличка: «М. И. Кац, кандидат технических наук». Внутри стояли четыре стола, шкаф с перфокартами и аппарат размером с хороший платяной гарнитур. Аппарат гудел, втягивал бумагу и время от времени выплёвывал длинный лист.

За столами сидели три женщины. Миша ходил между ними с карандашом за ухом, хотя до каждого стола было не больше четырёх шагов. Кудри с одной стороны примялись, с другой торчали над дужкой очков.

Он заметил меня, поднял палец и тут же уронил карандаш. Наклонился, стукнулся плечом о край стола, машинально сказал столу «простите» и только после этого выпрямился.

— Андрей, пять минут. Семь, если эти две строки опять решат, что они из разных таблиц.

Женщина у окна не подняла головы.

— Они у тебя вчера съехали.

— Вчера одна. Сейчас две.

— Значит, у них самостоятельная жизнь.

Миша хотел объяснить, почему это не одна и та же строка, но аппарат снова загудел. Он выхватил лист, сверил крайние цифры, провёл ногтем под одной колонкой и успокоился. Возле чисел он менялся быстрее, чем человек возле своей входной двери: плечи опускались, движения переставали мешать друг другу, голос становился ровным.

Я остался в коридоре.

Через девять минут Миша вышел с портфелем и толстой тетрадью в клеёнчатой обложке. Пиджак был застёгнут не на ту пуговицу. На лестнице он заметил, остановился посреди пролёта и начал перестёгивать. Две женщины с папками обошли нас молча, не сбавляя шага.

— Можно было на улице, — сказал я.

— Я на улице опять неправильно застегну. Фира потом решит, что я нервничаю.

— А ты не нервничаешь?

— Я пока не решил.

В читальном зале на первом этаже было почти пусто. У батареи спал студент, положив голову на раскрытый справочник. Библиотекарша вырезала из газеты заметку и наклеивала её на картон. Миша выбрал дальний стол, разложил тетрадь и поставил портфель на соседний стул, чтобы никто не сел.

На странице были три блока. Рядом лежали мои листы, выписки Миши и два тонких институтских отчёта по городскому товарообороту. На одном стоял штамп: «Для служебного пользования». Миша прикрыл его ладонью, хотя библиотекарша находилась через весь зал.

— Это не секретное, — сказал он. — Просто домой выносить нельзя.

— Ты вынес?

— Нет. Я переписал нужные строки. Фира сказала, что так ещё хуже, но объяснить почему, не смогла.

Он открыл первый блок.

— Фотоматериалы. По вашим записям фотобумагу спрашивают в четырёх магазинах и двух комиссионках. По сводке поставка в город идёт ровно, остаток почти не растёт. Здесь всё понятно: спрос выше предложения. Можно искать ближайшую поставку и человека у прилавка.

— Сколько?

— Если получить сорок — сорок восемь пачек по обычной цене, заработать можно рублей семьдесят. Может, восемьдесят. Но доступа пока нет.

— Дальше.

Миша перевёл синюю закладку.

— Импортная обувь. Женские сапоги. Спрос высокий, но размеры смешаны. В отчёте всё считается парами, а покупают не «пару вообще», а тридцать шестой или тридцать восьмой. По вашим записям я не могу отделить дефицит товара от дефицита размера.

— Значит, пока нет.

— Значит, надо собирать иначе.

— Для сегодняшней сделки одно и то же.

Он вздохнул и открыл третий блок.

В верхней строке стояло: «Парфюмерно-косметические товары импортные». Ниже Миша выписал поступление, реализацию, остаток и возврат за три месяца. Цифры шли столбцами. Последний был обведён дважды.

— Здесь я сначала решил, что неправильно переписал, — сказал он. — Потом взял другой месяц.

— Что не сходится?

— Сходится всё. В этом и неприятность.

Он повернул ко мне лист.

— Импортной косметики приходит больше, чем продаётся. Остаток при этом почти не увеличивается. Разница уходит в возвраты, пересортицу, повреждение упаковки и недовложение. В августе много, в сентябре ещё больше, в октябре пока то же направление.

— Насколько больше?

— Если верить сводке, почти каждая пятая партия частично возвращается или меняет товарную группу. Для обуви это можно объяснить размером. Для пудры и туши — хуже.

— Почему именно пудры?

— Я не сказал «пудры». Здесь вся импортная косметика вместе.

Он постучал карандашом по строке.

— Может быть, магазины плохо оформляют оттенки. Может быть, коробки приходят помятые. Может быть, один и тот же возврат дважды попадает в разные отчёты. Я вижу только, что между поступлением и продажей постоянно появляется третье движение.

— Обратно.

— Не всегда обратно. В отчёте написано «возврат поставщику», «пересортица», «переадресация», «акт боя». Куда физически уезжает коробка, здесь нет.

Я вспомнил Ленину тушь и тени в одинаковых польских коробках. Она велела не открывать тушь, не придавливать углы и продавать комплектом. На рынке женщина могла торговаться из-за двух рублей, но коробочку сначала брала в руку. Фотобумагу ещё требовалось объяснить покупателю. Косметику объяснять было некому.

— Третий вариант.

Миша снял очки и посмотрел на меня без них.

— Я бы выбрал первый.

— Знаю.

— По первому есть товарная группа, спрос и понятная ошибка. По третьему есть только большая строка «возврат».

— Мне она и нужна.

— Возврат не товар. Там может быть бой.

— Может.

— Неправильные оттенки.

— Может.

— Или вообще ошибка в отчёте.

— Тогда потеряю день.

Миша надел очки.

— Вы сейчас пойдёте искать, куда физически везут возвраты.

— Да.

Он закрыл тетрадь, но руку с обложки не убрал.

— Я с вами не пойду.

— Я ещё не звал.

— Вы посмотрели на портфель.

— Проверял, успеешь ли ты его застегнуть.

Миша потянул застёжку. Ремешок не попал в петлю. Он попробовал ещё раз, теперь медленнее.

— Андрей, бумаги приносите. Записи, даты, чужие рассказы — всё посмотрю. Если увижу ещё такой перекос, скажу. Калькулятор Лидия Семёновна теперь даёт мне без споров, только просит записывать время. Но ездить за людьми, ходить по складам и выяснять, кто что спрятал, я не буду.

— Почему?

— Потому что я не умею понимать, когда человек врёт, а когда просто не знает. В таблице это две разные ошибки. В разговоре у вас почему-то одна.

Библиотекарша подняла голову.

Миша сразу понизил голос.

— И Фира злится не на вас. Она злится, когда я прихожу ночью и называю это работой. Считать я с вами готов. Но если начну ещё по складам бегать, дома мне придётся объяснять уже не таблицы.

— Не меняй.

— Тогда после восьми не звоните.

— В половине восьмого можно?

— Можно. Но если Фира скажет, что меня нет, значит, меня нет.

Он убрал мои листы в отдельную папку.

— Мы рассчитались?

— Я дал тебе данные.

— А я показал три места, где они расходятся. Да.

Миша встал и отнёс институтские отчёты библиотекарше. Она проверила номера на обложках, только потом приняла их. Когда он вернулся, я уже надел пальто.

— Вы куда?

— К человеку, который не знает ни одной таблицы, зато знает половину водителей.

Миша кивнул и посмотрел на часы.

— У меня через двадцать минут обсуждение.

— Твою фамилию поставили?

— Пока решают, чью убрать.

— Тогда иди.

Он пошёл обратно к лестнице. На середине зала остановился, вернулся и забрал портфель с соседнего стула.

От института до Рижского рынка я доехал без пересадки. В вагоне было тепло, окна запотели, и названия остановок появлялись только на секунду, когда двери открывались.

Чёрный рынок сам по себе был понятен. Люди платили за то, чего не могли купить официально. Я не понимал другого: в какой момент коробка с государственной накладной переставала ехать к государственному прилавку и оказывалась у человека, который мог назвать за неё свою цену.

В прежней жизни такие места искали между договором, посредником и отчётом. Здесь договоров было меньше. Оставались водитель, накладная, подпись, склад и несколько часов, когда один человек уже отказался от товара, а другой ещё не принял его обратно. Миша показал мне эти часы на бумаге. Теперь требовалось узнать, где они проходят на самом деле.

Коля торговал у бокового входа батарейками, лезвиями и застёжками для дамских сумок. Когда я подошёл, он показывал женщине две одинаковые молнии и объяснял, что правая чешская.

— А клеймо где? — спросила женщина.

Коля перевернул молнию, провёл ногтем по бегунку и сказал, что клеймо внутри.

— Как же я его увижу?

— Когда пришьёте.

— Тогда поздно будет.

Она выбрала левую, которая до этого считалась не чешской. Коля завернул покупку в кусок газеты, получил рубль и дождался, пока женщина отойдёт.

— Сегодня пусто, — сказал он.

— Я не за товаром. Как будем закрывать двести?

Коля собрал молнии в коробку. Одну положил не в тот ряд, заметил и переложил.

— Я тебе сказал: Славка вернётся — начнёт собирать.

— Когда?

— Через три дня.

— Эти три дня уже прошли.

Он посмотрел на людей возле соседнего лотка.

— Не собрал пока.

— Мне от этого легче?

— А мне легко? Я свои пятьдесят туда положил. Думаешь, специально выбрал человека, которого с рейса снимут?

— Я думаю, что деньги отдавал тебе.

Коля втянул воздух через нос и начал закрывать коробку. Крышка упёрлась в торчащую молнию.

— Сейчас денег нет.

— Тогда чем отдашь?

Он не ответил. Подогнул молнию внутрь и снова нажал на крышку.

— Смотря что тебе надо.

— Куда увозят товар, который магазин не принял?

Коля перестал давить на коробку.

— Какой товар?

— Импортный. Косметика, обувь, что угодно. Привезли, магазин часть не взял. Куда машина едет дальше?

— Почему не взял?

— Пересортица. Тара. Акт боя.

— Это три разных дороги.

— Рассказывай.

Он посмотрел на мой карман, где лежала записная книжка.

— За разговор долг не уменьшается.

— За полезный уменьшается.

— Двадцать.

— За слова «обратно на базу»?

— За человека, который возит возвраты.

— Пять сейчас. Ещё пять, если будет настоящее место.

— Десять сразу.

— У тебя уже двести сразу.

Коля отодвинул коробку и наклонился ближе.

— Хорошо. Пять снимаешь за имя. Ещё десять, если тебе что-нибудь покажут.

— Пять и пять.

— Андрей, я тебе не адрес уборной продаю.

— Пока ты продаёшь чужого водителя.

Он помолчал.

— Пять и пять. Но моего имени на дворе не говоришь.

— Договорились.

Я достал книжку, зачеркнул двести и написал рядом: «195 — Коля, возвраты». Он дождался, пока я закрою страницу.

— Славка Кудрин. На районной машине ходит, ещё тару между магазинами собирает. Раньше я через него брал пластинки с мятыми конвертами. Не ворованные — магазин отказался принимать, пока не перепакуют. Половину потом всё равно списали.

— Где его искать?

— После пяти он заезжает к столовой за пустыми ящиками. Служебный двор с другой стороны рынка.

— Он возьмёт меня к человеку?

— Если у него ещё есть человек.

— Что значит «ещё»?

Коля потёр ладонью подбородок.

— Вчера Славка ругался. На тарном дворе завис возврат, а тот, кто обычно забирает, посмотрел одну коробку и отказался. Славка искал другого. Я не спросил что за товар.

— Почему?

— Потому что после инцидента с Горьким должен всем как земля колхозу, Андрей. Я в тот момент другими чудесами интересовался.

— Где двор?

— За Савёловским. Но один туда не лезь. Сначала Славка. Если он скажет, что место закрылось, значит, закрылось.

— Во сколько?

Коля посмотрел на часы над входом.

— Через сорок минут. И отойди от стола. Ты мне покупателей распугиваешь долгами.

Я отошёл к ряду хозяйственных товаров. Сорок минут тянулись медленнее, чем утренние таблицы. Два раза подошёл к автомату, но звонить было некому. Лена работала. На базе Витя мог только спросить, почему я в выходной ищу возвратную косметику.

У служебного двора стояли пустые хлебные лотки и две тележки. Из столовой вынесли ведро картофельной шелухи, поставили возле двери и забыли. Коля появился без коробки, в застёгнутом пальто. В руках держал две молнии, которые, видимо, так и не продал.

— Если Славка спросит, деньги есть, — сказал он.

— Сколько?

— Он не знает. Поэтому и говори, что есть.

— Очень полезный совет. Ещё пятёрку хочешь?

— За остроумие отдельно.

В половине шестого во двор задом вошёл крытый грузовик. Водитель высунулся из кабины и ругнулся на тележку, оставленную возле ворот. Повариха вышла, оттащила тележку за одну ручку и сказала, что второй рукой она обед держит.

Водитель был широколицый, с красными прожилками на носу. Из кабины он не спрыгнул, а медленно спустился, сначала поставив на подножку обе ноги.

— Славка, — окликнул Коля.

Тот увидел его и сразу посмотрел на меня.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты один приходишь только за батарейками. Если с человеком — значит, опять кого-то привёл.

— Этот заберёт возврат.

Славка открыл заднюю дверцу кузова. Внутри стояли пустые деревянные ящики, связанные проволокой.

— Уже забирали.

— Ромка?

— Ромка посмотрел и уехал. Сказал, оттенки смешаны, коробки снизу сырые. Юрий Семёнович до утра держать не будет.

Коля повернулся ко мне.

— Косметика.

Славка захлопнул дверцу.

— А ты думал, я картошку по оттенкам вожу?

— Сколько коробок? — спросил я.

Он не ответил. Снял с крюка цепь, обмотал ручки и только потом посмотрел на меня.

— Деньги есть?

— Да.

Он посмотрел на часы, затем на пустые ящики в кузове.

— Я сейчас на двор. Шесть рублей за крюк и бензин. Доедешь, поговоришь. Не договоришься — обратно сам.

— Поехали.

Коля поймал меня за рукав.

— Если покажут товар, ещё пять с долга.

— Если дадут условия сделки.

— Опять торгуешься.

— Учусь у тебя.

Славка уже заводил машину. Коля отпустил рукав.

— Моего имени не говори.

— Ты уже говорил.

— Славке можно. На дворе нельзя.

В кабине пахло бензином, мокрой мешковиной и дешёвым одеколоном. Между сиденьями лежали путевые листы, прижатые разводным ключом. Славка переложил ключ на пол, но бумаги мне не показал.

— Что магазин вернул? — спросил я.

— Восемь коробок.

— Почему?

— В акте написано: повреждение наружной тары, пересортица по оттенкам, частичное недовложение.

— Всё сразу?

— Они бы ещё пожар написали, если бы место оставалось.

Машина дёрнулась и выехала со двора. Славка переключал передачи двумя руками: одной держал рычаг, второй помогал себе за запястье.

— Сколько внутри нормального?

— Ромка открыл одну. Сверху нормальное. Ниже не понравилось.

— Что именно?

— Он хотел выбирать коробки. Юрий не дал. Или все восемь, или обратно на базу.

— Почему Юрий решает?

Славка посмотрел на меня, потом на дорогу.

— Он старший экспедитор по возвратам. Принимает их вечером и закрывает утреннюю машину. Что у него в бумагах — у него спросишь.

— А почему не отправить обратно?

— Отправит, если никто не возьмёт. Мне всё равно, куда везти. Только утром ещё раз грузить.

По его голосу было понятно, что всё равно ему не совсем.

За Савёловским стало темнее. Фонари стояли далеко друг от друга. Машина свернула вдоль железнодорожной насыпи, прошла под низким мостом и остановилась перед высоким забором. Над воротами висела лампа в металлической сетке.

Славка посигналил дважды. В будке поднялась занавеска. Створка открылась ровно настолько, чтобы прошла машина.

Во дворе стояли весы, два длинных склада и несколько штабелей пустой тары. У весовой под брезентом лежали коробки. На боках виднелись белые круги и розовые цветы.

Я насчитал восемь.

Славка заглушил двигатель.

— Сиди.

Он вошёл в весовую. Через окно было видно, как разговаривает с мужчиной в сером плаще. Мужчина сначала качнул головой, потом посмотрел на кабину. Славка что-то сказал ещё. Мужчина подошёл к окну, но наружу не вышел.

В воротах появился свет фар.

Сторож распахнул вторую створку и махнул мне рукой:

— Из кабины выйди! Машина на весы идёт.

Я спустился. Во двор вошёл ЗИЛ с эмблемой районной базы. В кузове лежали пустые поддоны. Из кабины вышла женщина в тёмном пальто и меховой шапке, прижимая к груди папку.

Мужчина в сером плаще появился возле весовой сразу.

— Лидия Павловна, вы завтра собирались.

— Завтра комиссия. Я сегодня сверю возвраты и спокойно приду.

Она раскрыла папку.

— Где восемь мест с Ленинского?

Мужчина посмотрел на Славку.

— У третьего склада. Сейчас подадим.

Женщина направилась к весовой. Славка схватил меня за локоть.

— Хочешь разговаривать — помогай.

— Куда?

— За склад. Быстро.

Брезент сняли втроём. Кроме нас подошёл грузчик в телогрейке. Коробки стояли на низкой платформенной тележке. На верхней была промята крышка, нижняя с одного края потемнела от воды.

Славка взялся за ручку.

— На боковой проезд. Там навес.

— Она же спросила эти коробки, — сказал я.

— Ей покажут другие.

Грузчик толкнул тележку сзади. Колёса прошли первые доски и застряли в щели между плитами.

— Ещё.

Мы навалились. Переднее колесо выскочило из щели, тележка резко пошла вперёд и ударилась боком о край весовой платформы. Верхние коробки качнулись.

Я успел подставить плечо под первую. Вторая ударила по предплечью, третья съехала на край. Славка бросил ручку и поймал её снизу. Нижняя доска тележки хрустнула.

— Держи!

Коробки оказались тяжелее, чем выглядели. Картон продавился под ладонями. Из промятого угла пахнуло пудрой — сухим сладковатым запахом, сразу забившим бензин и мокрую древесину.

Грузчик подтащил пустой поддон. Мы переставляли коробки по одной. На четвёртой из боковой стенки торчал гвоздь. Он полоснул мне ладонь, когда коробка пошла вниз. Я отдёрнул руку, но Славка уже держал только один край.

— Потом посмотришь.

Я снова взялся. Кровь размазалась по серому картону и осталась возле польской надписи.

За углом склада хлопнула дверь.

— Где возвраты? — крикнула женщина.

Мужчина в сером плаще ответил издалека:

— Сейчас кладовщик откроет!

Последнюю коробку поставили под навес. Грузчик накрыл их другим брезентом и сверху бросил две пустые рамы. С дороги получился штабель тары.

Славка вытер руки о телогрейку грузчика, тот отдёрнул полу.

— Своей нет?

— Моя в машине.

Женщина прошла к третьему складу. Мужчина в сером плаще повёл её к дальней двери. Изнутри уже выкатывали другую тележку — на ней стояли восемь старых коробок, перевязанных шпагатом. Прежнюю маркировку заклеили бумажными ярлыками; на верхнем стоял штамп магазина на Ленинском.

Я прижал ладонь носовым платком.

— Это что сейчас было?

Славка посмотрел на кровь.

— Знакомство.

— С кем?

— С бумагами.

Он пошёл к своей машине. Я остался возле навеса.

Минут через двадцать женщина в меховой шапке вышла из весовой. Мужчина в сером плаще нёс её папку. У ворот она забрала папку, села в ЗИЛ и уехала. Створки закрылись.

Мужчина подождал, пока шум двигателя стихнет, затем подошёл ко мне.

— Руку покажите.

— Ничего.

— Тогда не пачкайте коробки.

Он откинул край платка, посмотрел на порез и кивнул грузчику. Тот принёс жестяную аптечку. Йод щипал сильнее самого гвоздя. Мужчина держал мою руку за запястье, пока грузчик затягивал бинт.

— Андрей Громов, — сказал я.

— Я не спрашивал фамилию.

— Славка сказал, вы решаете по восьми коробкам.

— Славка много говорит, когда не хочет утром второй раз грузить.

Он отпустил мою руку.

— Юрий Семёнович?

— Допустим.

— Постоянный покупатель отказался.

— Значит, не постоянный.

— Я возьму все восемь, если внутри есть товар.

Юрий Семёнович посмотрел на навес.

— Внутри товар. Вопрос — какой.

— Поэтому откроем две коробки.

— Одну.

— После того, как вы только что спрятали восемь от сверки?

Грузчик перестал закрывать аптечку. Юрий Семёнович повернул голову к нему.

— Пётр, тележку в ремонт. Иди.

Грузчик взял аптечку и ушёл. Юрий Семёнович дождался, пока дверь склада закроется.

— Вы приехали покупать или задавать вопросы?

— Покупать товар, который смогу продать.

— Тогда вопросов уже много.

Он направился к весовой. Я пошёл следом.

В конторке стоял стакан с остывшим чаем, лежали две накладные, акт возврата и связка ключей. На акте было напечатано название магазина на Ленинском. Внизу перечислялись повреждение тары, пересортица и недовложение. Возле количества стояло: сто девяносто две единицы.

Восемь коробок по двадцать четыре.

Юрий Семёнович перевернул акт текстом вниз.

— Шестьсот двадцать рублей. Все восемь. По коробкам не выбираете, возврата после ворот нет.

— В государственной цене сколько?

— Вы её в государственном магазине покупаете?

— Я хочу понять запас на брак.

— Запас будете считать сами.

— Кто закроет сто девяносто две единицы?

Он посмотрел на меня без раздражения, но дольше, чем раньше.

— Вот это уже точно не ваш вопрос.

— Пока коробки ваши, не мой. Если заберу, станет моим.

Юрий Семёнович подвинул к себе связку ключей.

— Ромка тоже начал с этого. Потом захотел открыть все коробки и взять пять. Мне пять не нужны. Мне нужно, чтобы к без десяти семь под навесом было пусто.

— Почему именно утром?

— Потому что в семь приходит другая смена. А в семь пятнадцать машина на районную базу.

— Если я не заберу?

— Отправим по документам.

Он сказал это спокойно. Я посмотрел на перевёрнутый акт. После того, что произошло во дворе, «по документам» могло означать несколько разных вещей.

— Проверка утром.

— В шесть двадцать. Один человек с вами. Откроете одну коробку, которую сами выберете. Десять минут. Не нравится — уходите.

— Две из разных рядов.

— Одну.

— Тогда цена шестьсот.

— Шестьсот двадцати.

— Я забираю весь риск.

— Вы забираете польскую косметику дешевле магазинной цены. Риск прилагается.

За окном Славка заводил машину. Двигатель схватил не сразу.

— Пятьдесят сейчас, — сказал Юрий Семёнович. — Остальное утром. Не придёте — задаток останется. Придёте без всей суммы — тоже. Машина и люди ваши.

Я достал деньги. После задатка в пятьдесят рублей у меня оставалось триста двадцать семь рублей пятьдесят копеек. Славке требовалось ещё шесть за дорогу.

— Квиток, — сказал я.

Юрий Семёнович поднял брови.

— На задаток.

— Вы ещё расписку у нотариуса попросите.

— Тогда деньги останутся у меня.

Я начал складывать купюры обратно.

Он достал отрывной блокнот и копирку. На двух листках написал номер возвратной партии, сумму и время. Фамилию не спросил. Один лист подписал и протянул мне, второй положил под стакан.

— Шесть двадцать. Опоздаете — ворота не откроют.

Во дворе Славка ждал в кабине. Я отдал ему шесть рублей. Он посмотрел на бинт.

— Договорился?

— На утро.

— Значит, Коле ещё пятёрку спишешь.

— После того как вывезу.

— Он так не говорил.

— Теперь будет.

Славка хмыкнул и завёл машину. До остановки он довёз меня молча. Перед тем как я вышел, сказал:

— Ромка не просто так отказался. Он товар знает.

Он захлопнул дверцу и уехал.

На остановке я развернул квиток. Пятьдесят рублей. Шесть двадцать. Номер партии. Бинт на ладони уже проступил розовым возле большого пальца.

Через дорогу закрывался хлебный магазин. Продавщица выставила за дверь пустые лотки, пересчитала их и занесла один обратно. Всё сходилось до последнего ящика.

У меня не сходилось ничего.

После задатка и дороги в кармане оставался триста двадцать один рубль пятьдесят копеек. Утром предстояло доплатить ещё пятьсот семьдесят, значит, найти нужно было двести сорок восемь рублей пятьдесят копеек — и ещё шестнадцать на машину. Колин долг пока уменьшился только на пять; вторую пятёрку он получит, когда коробки окажутся за воротами. Машины не было.

На углу, возле уже закрытого овощного магазина, висела телефонная будка. Стекло было треснуто от верхней рамы почти до середины, на металлической полке лежал оборванный шнурок от хозяйственной сумки. Женщина в сером пальто держала трубку плечом и прижимала к боку авоську с капустой.

— Я тебе ещё раз объясняю: ключ у соседки. У Анны Степановны. Нет, не у той, у другой Анны Степановны, которая на первом этаже.

Она ещё некоторое время выясняла, какая именно Анна Степановна живёт на первом этаже, затем повесила трубку, подхватила авоську обеими руками и освободила будку.

Я опустил две копейки и набрал номер Кацев. Трубку взяла Фира.

— Андрей? Миша дома, только он опять что-то ищет. Сейчас позову.

Она положила трубку на стол. Из квартиры доносились шаги, скрип передвигаемого стула и голос Эммы Марковны, спрашивавшей, зачем человеку двигать мебель, если можно было обойти её с другой стороны.

Наконец Миша взял трубку.

— Андрей, что случилось?

— У Фиры есть родственник с машиной. Мне завтра утром надо забрать восемь коробок. Седан не подойдёт — нужен универсал или небольшой фургон.

Несколько секунд он молчал. Потом переспросил уже медленнее:

— Восемь коробок чего?

— Польской косметики. Третий вариант подтвердился.

На другом конце снова стало тихо. Я слышал, как Миша отодвинул что-то со стола.

— Андрей, вы ушли от меня несколько часов назад. Я показал расхождение в цифрах, причём даже не сказал, что это обязательно товар, а не ошибка в отчётности. Откуда за это время взялись восемь коробок?

— Нашлись на возвратном дворе. Забрать надо утром.

Миша прикрыл трубку ладонью, но голос Фиры всё равно донёсся до меня:

— Что ему понадобилось?

— Машина.

— У нас нет машины.

— У Карена есть.

— У Карена есть семья, работа и привычка спать по ночам.

Миша снова вернулся к трубке.

— У Карена универсал, он на нём рулоны из мастерской возит. Заднее сиденье складывается, но я не знаю, свободен ли он завтра и согласится ли вообще куда-то ехать.

— Узнай. Мне нужны машина и водитель до утра.

— Сейчас?

Я посмотрел на часы над дверью магазина. До настоящей ночи оставалось ещё несколько часов, хотя после тарного двора день уже казался законченным.

— Сейчас. Перезвоню через десять минут.

Миша тяжело выдохнул.

— Хорошо. Только не уходите от автомата. Если я его найду, надо будет сразу передать время и адрес.

Он положил трубку.

За мной уже стоял мужчина в кепке. Я вышел из будки, но остался рядом. Мужчина набрал номер, коротко сообщил, что вышел, выслушал ответ и повесил трубку.

— Вы ещё звонить будете?

— Через десять минут.

— Тогда две копейки разменяете?

Я дал ему монету. Он убрал её в карман и пошёл к остановке, не дожидаясь сдачи.

Через десять минут я позвонил снова. Миша взял трубку сразу, словно всё это время сидел возле аппарата.

— Карена нашёл. Завтра до девяти он свободен. Машина — белый «Москвич»-универсал, заднее сиденье складывается. Он говорит, если у вас не холодильники и не пианино, восемь коробок должны войти. Но сначала хочет увидеть вас, понять, куда ехать и во что его втягивают.

— Пусть сегодня подъедет к общежитию. Договоримся на месте.

— Он просит двенадцать рублей и бензин. Это если просто отвезти. Если придётся ждать, грузить или ехать в несколько мест, цена будет другая.

— Согласен.

Миша попрощался и положил трубку.

Я вышел из будки.

Подошёл трамвай. Я убрал квиток во внутренний карман и поднялся на площадку, придерживая забинтованную руку другой ладонью.

До шести двадцати оставалось семь часов.