В пятницу, шестнадцатого ноября, директор поздоровался первым.

За неделю после смотра он трижды встречал меня во дворе и один раз прислал через секретаря карточку, которую Белов не мог найти. К пятнице узнавания хватало уже без пропуска.

Я вошёл в приёмную без пяти десять. Секретарь сказала подождать и положила характеристику на край стола. Через открытую дверь было видно Василия Петровича: он разговаривал по телефону и одновременно подписывал накладные. Положив трубку, он поднял глаза.

— Доброе утро, Андрей Викторович. Заходите. Теперь хотя бы здороваемся без помощи Белова.

Юля сидела у окна. Перед ней лежал машинописный лист и её черновик, исписанный на полях.

На машинке было три строки: Громов Андрей Викторович принят учётчиком девятнадцатого сентября, обязанности выполняет без замечаний, участвовал в подготовке и выступлении на районном смотре художественной самодеятельности.

Василий Петрович положил рядом записку Белова.

— По работе Виктор Семёнович отвечает?

— Подписал, — сказала Юля. — По общественной части отвечаю я.

— Регулярно ходил?

Юля сверилась со своим листом.

— На одну репетицию опоздал на двенадцать минут. Но номер не бросил, на смотр пришёл вовремя и вышел на сцену.

— Значит, образцовую дисциплину не придумываем. Оставляем работу без замечаний и участие в смотре — ровно то, что каждый из нас видел.

Он зачеркнул лишнее слово, вписал другое над строкой, расписался и поставил дату.

— В начале месяца я вас не знал. На смотре видел на сцене, за эту неделю несколько раз встретил во дворе. Теперь могу подписать характеристику, не сочиняя человека по одному пропуску.

Юля собрала черновики.

— Копию я оставлю в профкоме.

Василий Петрович подвинул лист ко мне.

— Визу ставит Мария Степановна из бухгалтерии. Зайдите к ней сами: через десять минут я уезжаю в управление. И лампы сегодня закончите — на смотре со сцены посмотрел на вас и вспомнил про акт.

— Закончу.

Директор уже раскрыл следующую папку.

Юля вышла вместе со мной. В коридоре её остановили и спросили, где взять два билета на вечерний спектакль. Она раскрыла папку, нашла фамилию человека, который распределял билеты, и только после этого повернулась ко мне.

— Вам в бухгалтерию. Мария Степановна поставит визу профкома.

— Я знаю. После работы вас проводить?

Юля посмотрела в список, где на вечер уже были записаны собрание комсомольского актива и сдача костюмов.

— Сегодня я не знаю, во сколько освобожусь. А у вас лампы, характеристика и Сорокин. Закончите сначала то, ради чего Белов вас взял.

Она закрыла папку и пошла к лестнице, уже по дороге отвечая женщине, которая спрашивала про билеты.

Мария Степановна сидела в бухгалтерии за дальним столом. На столе стояла табличка «Профком», но поверх неё лежала линейка. Она прочитала характеристику, повернула лист к свету и спросила:

— Взносы с вас удерживают?

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Расчётный листок я ещё не смотрел.

— Тогда узнаете в расчётном листке.

Она открыла толстую папку, нашла список новых работников и провела пальцем по фамилиям.

— Громов есть. В профсоюз заявление писали?

— При оформлении подписывал.

— Подписывать можно всё. Помнить надо, что.

Мария Степановна поставила визу и круглую печать профкома.

— На собрание приходите в конце месяца.

— Обязательно?

— Теперь уже да.

Характеристика получила вторую печать раньше, чем я успел спросить, почему.

В отделение я пришёл после обеда. У дежурного сидели трое: женщина с сумкой держала за рукав мальчика лет двенадцати, а мужчина в рабочей куртке заполнял объяснение, облизывая карандаш перед каждым словом.

Я назвал фамилию. Дежурный взял характеристику, прочитал адрес базы, положил лист под стекло и кивнул на свободный стул.

Сорокин вызвал через двадцать минут. У второго стола теперь сидел ещё один сотрудник; он печатал двумя пальцами и не смотрел в нашу сторону.

Сорокин проверил подпись директора, печать профкома и три машинописные строки. На обороте Юля дописала от руки: «Участник районного смотра художественной самодеятельности», — и поставила подпись комсорга.

— Вальс? — спросил он.

— Один номер.

Сотрудник за вторым столом перестал печатать, хотя головы не повернул.

— Почти два месяца назад вы пришли сюда без работы, — сказал Сорокин, возвращая взгляд к листу. — Теперь у вас база, профсоюз и районный смотр. Для одного предупреждения получилось довольно насыщенно.

Он вложил характеристику в папку и закрыл её.

— По тунеядству и трудоустройству вопросов больше нет. На базе оставайтесь; второй раз собирать на вас подписи никто не будет.

— Останусь.

Сорокин потянулся за следующей бумагой, и на этом разговор закончился.

На базе Витя ждал с карточкой магазина. Десять настольных ламп на следующий день действительно провели как другой артикул. Внизу стояла подпись заведующей магазином и номер акта, которого не было в журнале базы.

— Куда теперь? — спросил Витя.

— Найти приход магазина. Если там тот же артикул, значит, пересорт сделали здесь. Если другой — в магазине.

— Сегодня успеешь?

Я посмотрел на часы. До встречи с Мишей оставалось два часа.

— Успею.

Приход нашли в папке за сентябрь. Артикул был старый, дешёвый. Исправление появилось только в карточке магазина.

Витя выдохнул.

— Значит, не у нас.

— Акт списания наш. Мы дали им возможность закрыть разницу.

— Возможность — не товар.

— Но подпись твоя.

Он взял карточку двумя пальцами.

— Опять подпись.

— Ты её ставил?

— Ставил. Мне принесли акт, показали две разбитые лампы. Остальные десять я не видел.

— Тогда завтра поднимем накладную на вывоз боя.

— Завтра суббота.

— Значит, в понедельник.

Витя положил карточку в конверт и запечатал клеем. Сверху написал дату.

— Иди к своему калькулятору. Только в понедельник в семь.

— Приду.

— Не опаздывай. Юлии Сергеевны у меня утром не будет.

У Каца на столе уже стоял Б3-21.

Серый корпус занимал половину свободного места. Шнур тянулся через кухню к розетке возле холодильника. На футляре лежал паспорт Миши и листок Лидии Семёновны: «Вернуть до 9.00. Без царапин. Шнур приложить».

Фира встретила меня у двери и сразу посмотрела на часы.

— Восемь ноль три.

— Три минуты.

— Я не Юля. Мне записывать некуда.

Она взяла у меня пальто.

Миша сидел в рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы торчали с одной стороны. Возле калькулятора лежали мои вчерашние листы, его таблица и тарелка с нетронутым бутербродом.

— Характеристику отдали? — спросил он.

— Отдал.

— Это хорошо. Значит, милиция пока не будет менять ваши маршруты.

— Вы и это считаете?

— Нет. Это Фира спросила.

Фира поставила чай и ушла к плите.

Я выложил записи за последние дни. Отдельно положил половину вкладыша BASF.

Миша прочитал время и сумму задатка.

— Не пришли?

— На прошлой неделе был на смотре.

— Во сколько кассеты ушли?

— Васька сказал: до шести.

— Кто купил?

— Мужчина с синей сумкой.

— За сколько?

— Не знаю.

Миша поставил возле этой строки два вопросительных знака.

— А десять пятьдесят?

— Это цена, которую назвали мне.

— Значит, у нас есть ваша цена. Цены настоящей продажи нет.

— Но товар был.

— Был. Только одной цифры всё равно не хватает.

Он отложил вкладыш в сторону.

— Можно поставить вероятность.

— Из чего? Мы не знаем, тот человек заплатил больше, пришёл раньше или просто давно знаком с продавцом.

Я не ответил.

— Я эту запись не выбрасываю. Просто в ряд её пока не ставлю.

Миша взял страницу с джинсами.

— После ваших пяти пар кто уже знал про товар?

— Петя, Аркадий, Васька. Потом половина общежития.

— Всё. Эти строки отдельно. Здесь вы уже сами подняли шум.

Миша разложил листы на столе. Кассеты и радиодетали пошли налево, обувь и одежда — к окну, косметика — возле калькулятора. Всё, где уже появлялся мой товар или мои люди, он сложил четвёртой стопкой.

— Это что? — спросила Фира.

— То, к чему Андрей уже приложил руки.

— Джинсы?

— Джинсы, Петя, Аркадий и ещё несколько точек.

— Не половина рынка, — сказал я.

Фира посмотрела на стопку.

— Тогда сколько?

— Не знаю.

— Вот и хорошо, — сказал Миша. — Отдельно полежит.

Он включил калькулятор. Красные цифры мигнули и погасли: вилка отошла от розетки.

Фира прижала её ногой. Цифры загорелись снова.

Миша поискал карандаш возле тарелки. Фира молча показала на его левую руку: карандаш был там.

Я назвал первое время. Он записал его на полях и набрал цифры.

На следующей строке у меня стояло: «к вечеру».

— С какого часа?

— После шести.

— До какого?

— Может, до восьми.

Миша написал под строкой два времени: 18.00 и 20.00.

— Одно выбрать нельзя?

— Вы же не выбрали, когда записывали.

Он сначала посчитал с шестью часами, потом стёр результат и повторил с восемью. Числа разошлись заметно; Миша обвёл оба и между ними ничего не поставил.

— Какое правильное?

— Пока ни одно. Нужна ещё одна такая запись, только со временем.

К десяти на столе осталось пять рядов. Два Миша перечеркнул: в одном было всего три точки, в другом всё шло со слов продавцов.

— Что осталось?

Он накрыл три строки чистым листом.

— Утром покажу. Сейчас я им ещё сам не верю.

Фира принесла свежий чай и забрала холодный. Бутерброд возле Миши поменяла на новый, не спрашивая.

— В половине первого заканчиваете, — сказала она.

— В час.

— В половине первого.

— Мне ещё три прогона.

— Тогда начинай сейчас, а не спорь.

Миша нажал следующую клавишу.

Я остался до одиннадцати. Дальше от меня требовалось только уточнять, где сам видел полку и где слышал. Эти строки закончились.

— Утром позвоните, — сказал Миша. — Только не раньше девяти.

— В восемь тридцать?

— Не раньше девяти.

Фира из кухни сказала:

— Звоните в девять. Я подойду. Он к телефону не встанет.

— До скольких будете считать?

Миша посмотрел на таблицу.

— Час.

— В половине второго я выключу калькулятор из розетки, — сказала Фира.

— Зачем в половине второго, если я закончу в час?

— Вот и проверим.

Нужного трамвая я не дождался и до общежития дошёл пешком.

В комнате разложил деньги на газете. К началу недели было триста семьдесят семь рублей сорок семь копеек. Витя выдал двадцать пять. Пятнадцать остались задатком у человека с кассетами. На трамваи, столовую, телефон и папиросы за пять дней ушло девять рублей девяносто семь копеек.

На газете лежало триста семьдесят семь рублей пятьдесят копеек.

Я пересчитал ещё раз, убрал деньги в два тайника и поставил будильник на без четверти девять.

За стеной Петрович долго искал спички. Потом нашёл и сказал кому-то, что они всё время лежали на месте.

Свет я выключил. В половине второго Фира должна была выдернуть шнур калькулятора из розетки.