В четверг, восьмого ноября, к восьми утра белая рубашка ещё не высохла.

Я повесил её на спинку стула возле батареи и дважды переворачивал. Петрович вышел в коридор с кружкой, потрогал рукав и сообщил:

— К обеду будет. Если батарея не остынет.

— Почему она должна остыть?

— Потому что у нас всё хорошее бывает до обеда.

Он хотел пройти дальше, но задержался возле двери.

— Ты жениться собрался?

— На смотр.

— Тогда хуже. На свадьбе хоть кормят.

В половине восьмого рубашка оставалась сырой на воротнике и манжетах. Я завернул её в полотенце, положил в пакет и ушёл.

На улице висели красные флаги. У закрытой столовой ветер выворачивал полотнище с цифрой шестьдесят два; возле остановки мужчина в праздничном пальто держал свёрнутый транспарант и объяснял сыну, что древко в трамвай надо заносить первым.

База официально не работала. Но машина на третий магазин пришла по межбазовому графику и после полудня уходила на другой маршрут; следующую давали только в понедельник. Витя собрал дежурную бригаду на два часа: двадцать четыре ящика надо было отправить до двенадцати.

На базе Сашка с ещё одним грузчиком перекатывал ящики с радиолампами к третьему складу. Увидев пакет, он сразу спросил:

— Это чего?

— Рубашка.

— На работу?

— После дежурства выступаю.

Сашка остановил тележку ботинком.

— Где?

— Районный смотр.

— С Юлией Сергеевной?

— С ней.

Второй грузчик присвистнул.

— Тогда рубашку лучше другую.

Сашка толкнул тележку дальше, но через несколько шагов обернулся.

— А чего танцуете?

— Характеристика нужна.

— За танец?

— За участие в общественной жизни.

Сашка засмеялся и едва не выпустил ручку тележки.

— Меня возьмите. Я на свадьбах умею.

— Вальс?

— Если медленно.

Я пошёл рядом.

— Сегодня в половине шестого смог бы выйти вместо меня?

Сашка перестал улыбаться и посмотрел на пакет с рубашкой.

— Вместо вас на районный смотр?

— Перед выходом покажем шаги, потом один вальс. Десять рублей после номера.

Он перевёл взгляд на свои рабочие ботинки.

— В этих нельзя. И рубашка нужна. Юлия Сергеевна знает?

— Обувь и рубашку найдём. Она сначала посмотрит, можешь ли ты пройти поворот.

Сашка потёр ладонью затылок.

— Тогда хоть пятёрку сейчас. Мне туфли искать и с дежурства отпрашиваться.

— Ничего вперёд. Если она согласится на замену, после выступления получишь десять.

Тележка заехала одним колесом на доску и накренилась. Второй грузчик выругался; Сашка подхватил ящик и покатил дальше, дважды оглянувшись на пакет с рубашкой.

У конторы Витя держал дверь ногой и пытался одновременно подписать путевой лист. Водитель стоял рядом и повторял, что машина уже опоздала на следующий рейс.

— Громов, ключ.

Я отдал ключ от шкафа.

— Акты посмотрели?

— Посмотрел. Два задним числом. В одном лампы.

— Потом. Сейчас двадцать четыре ящика уходят в третий магазин, водитель не хочет ждать пересчёт.

— Я хочу ехать, — сказал водитель. — Ждать я уже закончил.

— Тогда помогите считать.

— Я водитель.

— Сегодня будете ещё и человек с пальцем. Каждый ящик — палец.

Водитель посмотрел на свои руки.

— Их десять.

— Два раза и ещё четыре.

Витя сунул ему накладную и пошёл к складу. Я пошёл следом.

Двадцать четыре ящика нашлись. Один был подписан не третьим, а тринадцатым магазином. Водитель уже закрыл борт, когда Тамара Петровна принесла исправленную накладную.

— Переподпишите.

— Я уже подписал.

— Тогда подпишите ещё раз там, где правильно.

— А старая?

— Старая остаётся неправильной. Мы её не прячем, мы её отменяем.

Водитель поставил вторую подпись, забрал оба листа и пошёл к кабине. Витя догнал его и вернул старый.

— Этот наш.

— Так она сказала оба.

— Она сказала старая остаётся. Не у вас.

Тамара Петровна посмотрела на меня.

— Видите, почему я всё говорю два раза?

К одиннадцати Юля появилась на складе.

Она шла быстро, прижимая к боку папку и свёрнутый костюм. Сашка увидел её раньше меня и сразу занялся верёвкой на ящике. Верёвка была завязана и без него.

— Андрей Викторович, директор подтвердил: в двенадцать дежурство заканчивается, в половине третьего вы в клубе.

— Мы собирались в четыре тридцать.

— Район попросил раньше. Перед программой будет доклад, порядок сдвинули.

— Насколько раньше?

— Пока на сорок минут. Может, ещё.

Она протянула лист. Внизу стояли подпись директора и печать: Громов включён в праздничную отгрузку до двенадцати, затем направляется на районный смотр.

— Я нашёл замену, — сказал я и кивнул на Сашку.

Юля посмотрела сначала на меня, потом на него. Сашка продолжал развязывать верёвку, которую минуту назад затянул сам.

— Александр, покажите правую руку и встаньте сюда.

Сашка выпрямился, протянул руку и настороженно спросил:

— А чего показать?

— Как вы ведёте партнёршу. Левая на лопатку, правую выше. Два шага вперёд, потом поворот.

Он встал напротив неё. На первом проходе наступил Юле на носок, извинился и попробовал ещё раз. На повороте потянул её за руку и развернул вокруг себя так, как, вероятно, делал на свадьбах.

Юля остановилась и отпустила его ладонь.

— Кто сказал, что вы сегодня выступаете?

Сашка посмотрел на меня.

— Андрей Викторович. Десять рублей после номера.

Во дворе водитель дал гудок. Никто не пошевелился.

— Александр, возвращайтесь к тележке. Сегодня вы в номер не выходите.

— А Андрей Викторович сказал…

— С ним я сейчас разберусь.

Сашка подхватил ящик и ушёл, всё ещё оглядываясь на нас.

Юля прижала папку к боку.

— Вы нашли не партнёра, а человека, который согласился получить десять рублей. Он не знает рисунка, костюм сшит на Корнеева, а в районной заявке стоит ваша фамилия.

— Мне надо уйти на двадцать минут. Я пытался не сорвать номер.

— Тогда надо было сказать, что вам нужно уйти, а не приводить за час до выступления грузчика и объявлять его готовой заменой. За деньги можно купить согласие, но не две репетиции, костюм и заявку.

Она посмотрела на часы и подняла папку.

— В половине третьего вы в клубе. Сашке ничего не платите: к вечеру вся база будет рассказывать, что профком покупает партнёров для Юлии Сергеевны.

Юля пошла к воротам, оставив меня возле ящиков и Витю в окне конторы с накладной, которую он уже давно не читал.

По десяти лампам разница между артикулами составляла восемнадцать рублей. Две оставались в акте как настоящий бой; десять списали по старому артикулу и на следующий день провели магазину как более дорогие. Витя прочитал лист, снял очки и протёр их халатом.

— Кому показывал?

— Тебе.

— Хорошо. Сегодня больше никому. Завтра найдём карточку магазина.

Он открыл нижний ящик и положил лист под пачку конвертов.

— Иди уже. Юлия Сергеевна звонила в одиннадцать сорок пять, в одиннадцать пятьдесят и без пяти двенадцать.

— Что сказала?

— В первый раз — чтобы отпустил ровно в двенадцать. Во второй — чтобы напомнил про рубашку. В третий спросила, вышел ли ты из ворот.

— Я ещё здесь.

— Это я и ответил. Она помолчала. Мне не понравилось.

Витя посмотрел на часы.

— Беги.

В клубе рубашку повесили над электроплиткой. Тётя Нина, заведующая костюмами, гладила рукав через влажную марлю.

— Кто так сушит? Воротник сел, манжета сырая.

— Я на батарее.

— На батарее носки сушат. Рубашку сушат на плечиках.

Она перевернула рукав и прижала утюг.

Юля стояла перед зеркалом в комбинации и нижней юбке, поверх плеч наброшен халат. Волосы были собраны выше, чем обычно. На столике лежали шпильки, пудра и маленький флакон лака.

— За ширму, — сказала она, увидев меня.

Я взял рубашку и ушёл за складную ширму. Одна створка не держалась; тётя Нина подпёрла её стулом.

— Брюки снимайте осторожно, на колене мел.

— Откуда мел?

— Вы на последней репетиции сцену задели.

Жилет уже расширили по боковым швам. Он застегнулся, но ворот рубашки всё равно торчал неровно. Юля вышла из-за зеркала в тёмно-синем платье. Юбка начиналась ниже талии и при каждом шаге уходила в сторону, показывая светлую нижнюю ткань. На базе я видел её в юбке, кофте, иногда в рабочем халате. Сейчас она остановилась у стола, подняла руки, чтобы тётя Нина застегнула платье на спине, и я не сразу вспомнил, зачем держу галстук.

Юля встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Что?

— Ничего.

— Тогда галстук не душите. Он не виноват.

Тётя Нина застегнула последний крючок и отошла.

— Повернись.

Юля повернулась. Юбка раскрылась и снова легла по ногам.

— Хорошо. Только шпильки сверху видно.

Она села. Тётя Нина стала прятать шпильки в волосы.

Я посмотрел на часы. Пять десять.

— Мне надо на десять минут выйти.

Юля не повернула головы.

— Куда?

— Передать записку.

— Передайте после номера.

— После будет поздно.

Тётя Нина поймала мой взгляд в зеркале.

— Молодой человек, сейчас вас лаком польют, стойте спокойно.

Она поставила меня под лампу, провела мокрой расчёской по волосам и дважды нажала на распылитель. Лак попал на лоб.

— Глаза закройте.

— Уже поздно.

— Тогда не моргайте.

В коридоре появился Васька. Его не хотели пускать без билета, и он объяснил вахтёрше, что принёс Громову рубль. В руках у него была та самая пустая бутылка.

— Ты зачем здесь?

— Посмотреть. Про рубль я придумал, иначе не пускали.

— На молочный склад. Найдёшь человека с ящиком «Стекло». Скажешь: Громов будет в половине седьмого. Дай ему десять рублей сверху, чтобы держал.

Васька посмотрел на десятку.

— А если не возьмёт?

— Вернёшь.

— А задаток?

— Он уже у него.

— Тогда он возьмёт.

— Не рассуждай. Скажи точно.

Васька спрятал десятку в носок, потому что карманы на брюках были дырявые.

— До половины седьмого?

— Да. И не стой рядом. Передал — ушёл.

— За это сколько?

— Рубль.

— Сейчас?

— Когда вернёшься.

Он побежал к выходу.

Юля стояла в дверях. На плечах уже не было халата.

— Это за что вы ему деньги дали?

— Записку передать.

— Какую?

— Личную.

Она посмотрела туда, где исчез Васька, но не стала спрашивать дальше.

В четыре на сцену вышел заместитель председателя райисполкома. Он поздравил зал с шестьдесят второй годовщиной Октября, открыл толстую папку и перешёл к итогам десяти месяцев: жильё, товарооборот, социалистические обязательства и коллективы, которые встретили праздник досрочно.

Через час он ещё говорил о резервах. В десять минут шестого закрыл папку, зал зааплодировал, но докладчик вспомнил про благодарности и открыл её снова. Ведущая подошла к микрофону только после второго закрытия.

В пять двадцать объявили, что наш номер идёт через два.

Баянист сел на стул за кулисами и начал беззвучно перебирать клавиши. Юля несколько раз прошла первые шаги одна, потом взяла меня за руку.

— Ладонь ниже. Вы опять меня за плечо тащите.

— Я держу.

— Держать и тянуть — не одно и то же.

За занавесом закончил хор. Последняя нота распалась: кто-то держал дольше остальных. Ведущая назвала следующий коллектив. Девушки в белых блузках выбежали на сцену, шурша одинаковыми юбками.

Юля встала рядом и проверила, где лежит моя ладонь. От лака и пудры пахло непривычно; под этим оставался запах мыла и холодного воздуха с улицы.

— На втором повороте не тяните меня. Я сама подойду на шаг.

— Понял.

Она сжала мои пальцы один раз — не для поддержки, а проверяя, держу ли руку, — и снова посмотрела на край занавеса.

За тканью кто-то задел стойку. Ведущая торопливо закончила объявление предыдущего номера, и девушки в белых блузках побежали со сцены мимо нас.

Потом назвали нашу базу.

Свет ударил в глаза сразу. В первом ряду я успел увидеть директора у прохода, женщину с районным значком и Витю в тесном костюме. Дальше разглядывать было некогда: баянист уже взял первые аккорды.

На первом круге я начал движение раньше и почувствовал, как Юля удержала меня ладонью.

— Левее, — сказала она, почти не раскрывая рта.

На следующем проходе край её юбки оказался под моим носком.

Я убрал ногу, пропустил один шаг и на секунду потерял музыку.

Юля не потянула меня обратно. Она сделала шаг короче, дождалась, пока я снова окажусь рядом, и только тогда пошла в поворот.

Финальную позицию я взял шире, чем на репетиции. Витя захлопал сразу; рядом поднял ладони директор. Остальные подхватили, и мы простояли на свету ещё несколько секунд, пока Юля не повела меня за занавес.

За кулисами Юля первым делом подняла край юбки и стала искать след от ботинка.

— Ткань цела?

Тётя Нина подошла с булавками во рту, натянула подол между пальцами и повернула к лампе.

— Целая. Только пыль. Не трясись, у тебя на затылке прядь выбилась.

Юля нащупала шпильки, но прядь осталась возле виска.

— Здесь, — показал я.

Она попробовала убрать её ещё раз и задела шпильку.

— Оставьте, — сказала Юля. — Тётя Нина потом разберёт. Сейчас надо вывести следующий номер и собрать наши костюмы.

Аплодисменты в зале уже стихли, но после сцены мне всё ещё казалось, что разговор можно продолжить не о списках.

— После переодевания где-нибудь посидим?

Юля посмотрела на дверь костюмерной, откуда её уже звала тётя Нина.

— Сегодня нет. Мне сдавать платье, собирать людей и отвозить бумаги. Шестнадцатого в десять зайдёте за характеристикой.

— А потом?

— Потом у вас будут лампы, у меня — обычная работа. До этого давайте доживём.

— До шестнадцатого, — сказала Юля.

Она ушла в костюмерную. Васька ждал у служебного выхода с моей десяткой в кулаке.

— Не взял. Я сказал про половину седьмого. Он ответил: «Я другому до шести обещал. Что я теперь, десятку возьму и назад слово заберу?»

— Кассеты забрал тот мужчина. С синей сумкой. Лёши там не было, и через меня с вами больше договариваться не будут.

Васька протянул десятку.

— Мой рубль?

Я дал ему рубль. Он спрятал его в другой носок.

— А вы хорошо танцевали?

— Ты видел?

— Сбоку. Меня потом выгнали.

Он побежал к трамваю.

В кармане жилета лежала половина кассетного вкладыша. Чернила «8, чт. 17.40» размазались от пота. Я сложил картон пополам и убрал во внутренний карман пиджака.

Юля вышла из клуба позже. Платье несла на вешалке под чехлом, волосы ещё не распустила. Увидев меня у ступеней, остановилась.

— Не ушли?

— Ваську ждал.

— Успел договориться?

— Нет.

Она кивнула на чехол, устраивая его поудобнее на руке.

— Шестнадцатого в десять к директору. Я оставила свою часть характеристики у секретаря.

— Приду.

Юля пошла к остановке. Я достал половину кассетного вкладыша и ещё раз проверил размазавшееся время: «8, чт. 17.40».

Характеристику мне теперь обещали. Двадцать кассет и пятнадцать рублей задатка остались у человека, к которому я не приехал.