В понедельник, пятого ноября, я спросил про калькулятор у Зинаиды Павловны.

Она заполняла ведомость на отпуск. Ручка шла по строке медленно, с остановками на каждой цифре. Я дождался, пока она поставит точку.

— Инженерный калькулятор Б3-21 где можно достать на вечер?

Зинаида Павловна подняла глаза.

— На нашей базе?

— В городе.

— Я на работу прихожу не городом заведовать.

Она перевернула лист и продолжила писать. Через две строки всё-таки спросила:

— Вам зачем?

— Расчёт сделать.

— У нас счёты есть.

— Нужны функции.

— Какие ещё функции у учётчика?

— Не по работе базы.

Теперь она положила ручку.

— Тогда почему спрашиваете на работе?

— Потому что здесь могут знать, кому такие приборы поступают.

Зинаида Павловна посмотрела на открытую дверь и понизила голос.

— В отделе оборудования есть список получателей. Но частному человеку прибор никто не выдаст. И вы туда не ходите с деньгами.

— Я ещё не говорил про деньги.

— Вы уже полезли во внутренний карман.

Она снова взяла ручку.

— В политехническом институте лаборатория. Там у них два. Один всё время в ремонте. Второй у Лидии Семёновны. Фамилии не знаю. Мой племянник там диплом пишет и уже месяц жалуется, что ему дают на сорок минут.

— Телефон?

— Не дам. Сначала племянника спрошу.

— Мне сегодня.

— Тогда сами идите. Только меня не называйте.

— К кому?

— К Лидии Семёновне. Этого вам хватит.

В прежней жизни у меня в телефоне было приложение, которое считало то же самое за секунду, и я ни разу не сказал ему спасибо. Здесь мне предстояло вечером идти в чужой институт, произносить не своё имя и упрашивать лаборантку ради машинки, которая умела делить с остатком.

Витя появился в дверях с незакрытой папкой.

— Громов, вторая копия нашлась.

— Где?

— У Борисенко в столе, под путевыми листами.

— Значит, оба экземпляра на месте.

— На месте-то на месте. Только два акта в журнале зарегистрированы раньше, чем на них появились подписи.

Зинаида Павловна перестала писать.

— Какие акты?

Витя прижал папку к груди.

— Никакие. Громов, идём.

В конторе на столе лежали журнал регистрации и два экземпляра акта. Даты подписей не сходились на один день. Витя поставил рядом календарь за август и начал считать рабочие смены.

— Могли подписать позже, — сказал он.

— Могли. Тогда исправленная сумма появилась бы после подписи.

— Она появилась раньше.

— Значит, акт подгоняли под уже сделанную запись.

Витя провёл ладонью по лицу.

— Кому показывал?

— Никому.

— Смирнову номера называл?

— В воскресенье. Ты уже знаешь.

Витя постучал пальцем по полю журнала.

— Знаю. Поэтому дальше без устных договорённостей: что проверяем, сначала записываем вдвоём, и бумаги из шкафа не выходят.

В коридоре крикнули, что машина с посудой пришла без пломбы. Витя закрыл журнал, запер его в шкаф и сунул ключ мне.

— Держи.

— Почему мне?

— Потому что у меня сейчас будет машина без пломбы, две кладовщицы и водитель, который уже говорит, что опаздывает. Если ключ останется у меня, я положу его куда-нибудь правильно и потом не найду. В половине пятого вернёшь.

Он ушёл бегом. Ключ остался у меня на ладони.

До обеда я проверял даты по карточкам. В одном акте списали двенадцать настольных ламп как бой. В накладной магазина на следующий день стояло десять тех же ламп, только с другим артикулом. Цена отличалась на рубль восемьдесят. Я переписал номера на отдельный лист и убрал под журнал.

В половине первого в контору вошёл мужчина в сером костюме. На лацкане висел институтский значок. Он спросил Белова, увидел меня и положил на стол сложенный лист.

— Виктор Семёнович сказал передать вам. Это отдельно — за августовские книги и лампы.

В листе стояли номера двух актов, подпись Вити и сумма: двадцать пять рублей.

— В кассу?

— Нет. Премиальный фонд. Первая выплата была за три строки, эта — за то, откуда они взялись. Распишитесь здесь.

Я расписался. Мужчина отсчитал пять пятёрок и убрал лист в папку.

Двадцать пять рублей легли во внутренний карман. После столовой и трамвая у меня стало чуть больше четырёхсот.

В институт я приехал после трёх. Вахтёрша выслушала фамилию Лидии Семёновны, посмотрела на мой пропуск с базы и вернула его.

— К ней сегодня половина института идёт. Подвал, после электрощитовой. Только сначала решите, что вы у неё просите.

У лестницы студент с рулоном чертежей услышал фамилию и показал вниз.

— Если за калькулятором, шнур при вас пусть положит. Утром его нашли в соседней лаборатории, теперь она каждому про шнур рассказывает.

— А сам калькулятор?

— Калькулятор никуда не уходил. В этом и вся неприятность.

В подвале пахло нагретой изоляцией и пылью. За второй дверью стояли четыре стола. На одном работал арифмометр, возле другого двое студентов спорили над формулой. У окна сидела женщина лет пятидесяти в белом халате. Перед ней лежал журнал, ключи и серый калькулятор в пластиковом футляре.

— Лидия Семёновна?

Она не ответила сразу. Дождалась, пока студент закончит считать, забрала у него калькулятор и проверила корпус.

— Кто спрашивает?

— Громов. Мне нужен Б3-21 на одну ночь.

Студенты перестали спорить.

— Вам тоже?

— Для расчёта.

— Всем для расчёта. Одному диссертацию, другому диплом, третьему просто интересно. Вы из какой кафедры?

— Не из института.

Лидия Семёновна закрыла футляр.

— Тогда до свидания.

— Я оставлю залог.

— Какой?

— Полную стоимость. Триста пятьдесят рублей. Верну утром, вы вернёте деньги.

Она медленно сняла очки.

— Молодой человек, вы сейчас предлагаете мне вынести институтский прибор за наличные?

— Под залог.

— А если вы его не вернёте?

— Залог останется.

— Тогда я продала государственный прибор за триста пятьдесят рублей. Вы это понимаете?

Один студент опустил глаза в тетрадь. Второй сделал вид, что ищет ластик.

— Я не предлагаю покупать.

— Вы предлагаете мне объяснять комиссии разницу между продажей и вашим словом «залог».

Она встала и убрала калькулятор в металлический шкаф.

— Уходите.

— Мне нужна одна ночь.

— Я сказала: нет. Уходите.

Я достал пропуск базы, но показывать не стал. Лидия Семёновна уже взяла журнал выдачи и позвала следующего студента.

— Беляев. Сорок минут. Расписывайтесь.

Я вышел. Возле электрощитовой меня догнал парень с рулоном чертежей.

— Вы к Михаилу Ильичу Кацу?

— Откуда знаешь?

— Он третий месяц просит Б3-21 на ночь. Другому человеку здесь он не нужен.

— Значит, вынести его нельзя?

Парень оглянулся на дверь лаборатории.

— После вашего разговора она и журнал сама убрала в шкаф.

— Кацу тоже не даст?

— В лаборатории — даст. Под расписку и на час. На ночь теперь даже просить не советую.

Он прижал рулон чертежей к боку и пошёл вверх по лестнице.

В клуб я приехал в пять сорок две. Баянист уже сидел у сцены, положив баян на колени. Юля поставила напротив моей фамилии время и закрыла лист ладонью, чтобы край не поднимало сквозняком.

— Семнадцать сорок две. Генеральная началась двенадцать минут назад.

— Я был в институте. Пытался взять калькулятор.

— Взяли?

— Нет.

Юля посмотрела на баяниста, который ждал, не снимая рук с инструмента.

— Значит, калькулятора нет, а двенадцать минут мы потеряли. Район завтра не станет разбираться, была у вас важная причина или нет.

— Понимаю.

— Тогда не объясняйте второй раз. Встаньте на исходную точку.

Баянист начал с середины, потому что начало он уже играл дважды. Я вошёл не вовремя. Юля ничего не сказала, только ждала, пока я сам остановлюсь.

— Ещё раз, — сказал баянист.

— Сначала, — сказала Юля.

— Я начало уже три раза играл.

— Теперь четвёртый.

Он вздохнул, поправил ремень и начал.

На втором круге я почувствовал шаг раньше музыки. Не стал смотреть вниз. Юля заметила и перестала считать вслух. Поворот вышел ровнее. В конце она отпустила мою руку и сразу пошла к баянисту обсуждать темп.

— Завтра генеральная в пять десять, — сказала она, не оборачиваясь. — В четверг смотр. Сбор в четыре тридцать.

— В четверг рабочий день.

— Директор подпишет освобождение после трёх.

— Мне надо будет уйти раньше.

Юля повернулась.

— Куда?

— Пока не знаю.

— Тогда пока и уходить некуда.

После репетиции у служебного входа ждал Васька. Он держал в руках пустую бутылку из-под лимонада и всё время смотрел внутрь, будто там могла появиться ещё одна капля.

— Лёша передал.

Он протянул сложенный угол газеты. На нём было написано: «BASF, 20. Четверг, 17.40. Молочный склад. Задаток 15 сегодня».

— Лёша сам?

— Не сам. Мужик у ламп. Сказал, Лёша знает.

— Где задаток отдавать?

— Сейчас за овощами. Человек ждёт до семи.

До семи оставалось двенадцать минут.

— Пошли.

— Мне туда нельзя. Я уже один раз возле склада бегал.

— Тогда покажи издалека.

За овощным павильоном стоял мужчина в брезентовой куртке. У ног — деревянный ящик с надписью «Стекло». Когда я подошёл, он не поздоровался.

— От Лёши?

— Через него.

— Двадцать кассет. Немецкие. По десять пятьдесят. В четверг, восьмого, забираете все.

— Проверка?

— Коробки покажу. Пломбы целые. Вскрывать не дам.

— Цена на выходе?

— Двести десять.

— Пятнадцать сейчас, сто девяносто пять в четверг.

— Если не придёте до без двадцати шесть, задаток остаётся. Я жду человека до шести. Потом отдаю ему.

— Вы уже обещали другому?

— Он первый спросил. Денег не оставил.

— Тогда зачем мой задаток?

— Чтобы я до без двадцати шесть не отдал ему.

— Если дам двадцать?

Мужчина посмотрел на меня.

— Пятнадцать. Больше не надо.

Я отсчитал три пятёрки. Он не дал расписку. Вынул из кармана кассетный вкладыш BASF, разорвал пополам, на моей половине написал: «8, чт. 17.40» и поставил две буквы.

— Это что?

— Мои инициалы. Вы меня всё равно не знаете.

— А если вас не будет?

— Будет ящик. Лёша знает, у кого спрашивать.

— Мне в четверг выступать.

Мужчина пожал плечами.

— Тогда не выступайте.

— Можно в шесть десять?

— В шесть здесь будет другой человек.

Он поднял ящик и ушёл между павильонами.

В общежитии меня ждала Фира. Она сидела у вахты возле Галины Петровны и держала сетку с пустой трёхлитровой банкой.

— Я уже решила, что вы тоже считаете «после восьми» временем суток без конца.

— Что случилось?

— Миша послал. Потом передумал. Потом снова послал.

Она встала.

— Лидия Семёновна звонила ему в институт. Сказала, что к ней приходил человек с деньгами и его фамилия почему-то Громов.

— Быстро.

— У неё журнал медленнее, чем новости.

Фира пошла к выходу. Я остановил её.

— Значит, калькулятор всё-таки будет?

— Миша в пятницу сам пойдёт к Лидии Семёновне. Вам она отказала, ему даст даже на ночь: два месяца назад он нашёл в её ведомости недоплату шесть рублей сорок копеек и денег не взял. Теперь она считает, что должна ему услугу. Только вы больше туда не ходите.

— Я могу компенсировать риск.

Фира посмотрела на меня так же, как Лидия Семёновна возле шкафа.

— Вот это Миша и просил вам не говорить.

Галина Петровна за столом перевернула страницу журнала.

— Молодые люди, или заходите, или выходите. Дверь открыта, мне холодно.

Фира открыла дверь.

— В пятницу в восемь у нас. С данными. Калькулятор будет. И десятку Миша не возьмёт.

— Я понял.

Она задержалась на ступеньке.

— Не говорите ему это слово. Он потом начинает объяснять ещё раз.

Дверь закрылась.

В комнате я положил рядом две записи: восьмое ноября, семнадцать сорок — двадцать BASF; восьмое ноября, шестнадцать тридцать — сбор на районный смотр.

Между клубом и молочным складом было двадцать пять минут на трамвае, если не ждать. Пятнадцать рублей задатка уже лежали у продавца.

Я поставил будильник на шесть сорок. После смены сначала был клуб. Если Юля отпустит до пяти десяти, я успею к продавцу; если нет, пятнадцать рублей останутся у него, а кассеты уйдут другому.