Подвода скрылась за поворотом, и пыль, поднятая колёсами, медленно осела на дорогу.

Мать Васьки, тётя Маня, всё ещё стояла у правления, прижимая к себе младшего Васькиного брата, пятилетнего Мишку. Она не плакала, просто смотрела вслед пустой дороге с выражением, которое я видел слишком много раз в своей жизни на лицах жён офицеров, провожающих мужей в командировку, из которой они могли не вернуться.

Двадцатого июня на эти сборы должен был идти Степаныч, а ещё через два дня начнётся настоящая мобилизация, и учебные сборы превратятся в призыв, из которого нет обратного пути.

Мужики из деревни Залесье, уехавшие на подводе этим солнечным утром, с высокой вероятностью окажутся в составе тех дивизий, которые в июле будут брошены под Смоленск.

Шансы вернуться живыми у каждого из них были, по моей оценке, всё же стремились к нулю.

Я повернулся и пошёл к дому, но Васька нагнал меня, схватив за рукав.

— Лёшка, — он говорил тихо, так, чтобы никто из стоявших поблизости не услышал, — А что, если война начнётся? Батька вчера вечером с мамкой шептались, думали, что я сплю, а я слышал. Он сказал, что может так случиться, что не на две недели уедет, а наподольше.

Я посмотрел рыжее, веснушчатое лицо парня, заметив, что карие глаза наполнились страхом потерять отца и осторожно произнёс:

— Вась, я не стану говорить, что всё будет хорошо, просто нужно верить, и ещё, знай, что я рядом. Наши семьи, что бы ни произошло, будут держаться друг друга. Понял?

Он кивнул, шмыгнул носом, затем выпрямился, расправил плечи, подражая отцу.

— Понял, — произнёс Столяров, и голос его вновь стал почти твёрдым.

Дни потянулись один за другим, тайник на холме рос медленно.

К среде, восемнадцатому июня, в нём лежало два коробка спичек, горсть соли, завернутая в тряпицу, около килограмма сушёной рыбы, моток бечёвки, нож, огрызок свечи, который Валя стащила из материнского комода, и два куска мыла, добытых мной в сельпо, которые я выменял за рыбу у продавщицы Клавдии.

Кроме того, я спрятал там же кусок старой клеёнки, которую нашёл за сараем, и обрывок верёвки длиной метра четыре.

Валя оказалась надёжным союзником. Она приходила к тайнику через день, принося мелочи, которые удавалось незаметно отложить. Девочка по-прежнему ждала двадцать второго числа, чтобы убедиться, и я уважал это решение.

Мы почти не разговаривали во время этих встреч, приходили, оставляли добытое, обменивались парой слов и расходились. Никто не обращал на нас внимания, подумаешь, подростки бегают по лесу, собирают ягоды, да играют в свои игры.

В среду, после покоса, я наконец нашёл время для дела, которое откладывал с первого дня и зашёл в правление, когда Степаныч отлучился по каким-то хозяйственным вопросам.

Мне нужно было изучить карту, висевшую на стене. Она оказалась старой, но достаточно подробной.

Я запоминал, вбивая в память контуры рельефа, расстояния и ключевые перекрёстки, мысленно нанося на карту маршруты отхода: от Залесья через лес на восток к тракту, потом на юго-восток к Белому, или напрямую через лесной массив к станции Земцы, откуда ходили поезда на Ржев.

Станция Земцы находилась примерно в сорока пяти километрах на северо-восток, два дня пешего хода для группы с детьми и стариками.

Если железная дорога будет работать, то со станции можно уехать вглубь страны. Если нет, продолжать движение пешком на восток, к Ржеву, ещё сто километров, около недели пути.

Вопрос состоял в том, будет ли работать железная дорога к середине июля. Немецкая авиация начнёт бомбить узловые станции с первых дней войны. Станция Земцы могла оказаться разрушенной или забитой эшелонами, стоящими в пробках. Полагаться на железнодорожный транспорт, как на основной план нельзя, но как на запасной вариант можно попробовать.

Основной маршрут эвакуации я проложил через лес: от Залесья прямо на восток к Вазузе, вверх по течению до брода, потом на холм (там тайник с припасами), дальше через ельник к лесной сторожке, которую я нашёл в воскресенье.

Сторожка первый пункт отдыха, в пяти-шести километрах от деревни. Оттуда придётся идти дальше на восток, по азимуту, через смешанный лес, который тянется без перерыва километров на двадцать.

Этот маршрут я записал в тетрадку условными обозначениями и выучил наизусть, потом вырвал страницу и сжёг в печи, когда Екатерина вышла за водой. Тетрадку с остальными записями перепрятал из-под кровати в щель между брёвнами стены и войлочной прокладкой, где её было не найти случайным образом.

Наступил четверг, девятнадцатое июня, три дня до начала войны.

Погода испортилась. С утра зарядил мелкий, холодный, затяжной дождь, какой бывает на Смоленщине в начале лета, когда циклон с Балтики забирается вглубь материка.

Покос отменили: мокрое сено не сохнет, а косить по дождю, это значит портить траву. Деревня сидела по домам, лениво занимаясь хозяйственными мелочами.

Я воспользовался свободным днём, чтобы ещё одну проблему. Если придётся уходить в лес надолго, одна рубаха и одни штаны — это верная простуда в первую же холодную ночь, нужна была тёплая одежда, хотя бы телогрейка.

Зимнюю, стёганую, с подкладкой из ваты телогрейку я нашёл в сарае. Летом она была бесполезна, но к осени, если мы останемся в лесу, станет первой необходимостью.

Я снял её с гвоздя, осмотрел. Ткань была крепкой, почти без дыр, только на левом локте расползалась по шву. Заштопать на десять минут работы. Я свернул телогрейку в тугой рулон и вернувшись в дом, засунул под кровать, при эвакуации заберу.

Перебрал содержимое сундука, который стоял у стены в горнице.

Екатерина ушла к соседке, Наташка возилась с тряпичной куклой на лежанке. Сундук оказался полон зимних вещей: два пуховых платка, валенки Наташкины, тёплая юбка Екатерины, мужская рубаха из плотной фланели, видимо, покойного отца, её почему-то не отдали никому.

Я запомнил содержимое, ничего не трогая. В момент эвакуации каждый предмет из этого сундука будет на вес золота.

Главная проблема оставалась нерешённой: как убедить Екатерину уйти. Деревенская женщина, для которой дом, хозяйство, огород, коза, куры — это вся жизнь, не бросит нажитое годами по слову шестнадцатилетнего сына, даже если этот сын будет кричать о приближении врага.

Она будет тянуть до последнего, надеясь, что обойдётся, что немцы пройдут мимо, что советская власть защитит.

Я перебирал варианты воздействия и каждый раз упирался в одну стену: авторитет.

У подростка нет авторитета над матерью. Мать решает, мать командует, мать несёт ответственность за семью. Перевернуть эту иерархию можно только в экстремальной ситуации, когда мать растеряется, испугается, утратит способность действовать, именно в такой момент кто-то должен взять управление на себя.

Значит, до начала войны убеждать бесполезно, нужно ждать. Ждать, пока известие о нападении потрясёт деревню, пока страх вытеснит привычный уклад, пока люди начнут метаться, и в этот момент начать быстро и решительно действовать по заранее подготовленному плану.

Дождь стучал по крыше монотоннои усыпляюще. Я сидел у окна, глядя на размокшую деревенскую улицу, по которой текли ручьи мутной воды, и прорабатывал в голове последовательность действий на первые часы после начала войны.

Двадцать второе июня, воскресенье около полудня по радио зачитают заявление Молотова. Деревня узнает о войне, начнётся паника, слёзы, крики. Мужики, оставшиеся в деревне, побегут к правлению, узнавать, что делать, ждать указаний от Степаныча и из района. Бабы будут метаться между домом и правлением, хватая детей и причитая.

В этот момент мне нужно находиться рядом с матерью и быть спокойным, собранным и готовым к действию. Сразу, конечно, не послушает, скажет подождать, что Степаныч разберётся, а из района придут указания, что делать дальше.

Значит, первые дни после начала войны ничего не изменится в деревне. Люди будут ждать предписаний сверху, станут слушать радио, ловить обрывки новостей. Мужчин мобилизуют повестками, они уйдут: кто на сборные пункты, кто прямо в Белый, в военкомат. Деревня обезлюдеет ещё больше.

Реальный момент для эвакуации наступит позже, когда первые беженцы с запада начнут проходить через район, когда загрохочет на горизонте, когда в небе появятся немецкие самолёты. Вот тогда страх станет сильнее привычки, и людей можно будет сдвинуть с места.

Проблема в том, что к этому моменту дороги могут оказаться перерезаны.

Если немцы двинутся быстро, и танковые клинья прорвутся глубже, чем я рассчитываю, окно для эвакуации захлопнется прежде, чем деревенские соберутся с духом.

Значит, нужен был промежуточный вариант. Необходимо подготовить всё заранее, чтобы в момент принятия решения не тратить время на сборы. Узлы должны быть собраны, продукты упакованы, а маршрут определён.

Мысли кружили, цепляясь одна за другую, порождая новые вопросы и новые проблемы.

Я поймал себя на том, что планирую операцию такого масштаба и сложности, какой не планировал никогда в прежней жизни. Там, в штабе, у меня были средства связи, карты, разведданные, подчинённые, ресурсы, а здесь не было ничего.

Дождь прекратился к вечеру, я вышел на крыльцо и увидел Петьку Зуева, который шёл по улице, засунув руки в карманы и пиная камешки. Как только парень заметил меня, то сразу же и свернул к нашему двору.

— Лёшка, ты слышал? — начал он с порога, забираясь на нижнюю ступеньку крыльца.

— Что слышал? — поинтересовался я.

— Мамка с тёткой Груней недавно шептались, что в район какой-то военный начальник приезжал из Смоленска, вроде как с проверкой.

— И что? — поинтересовался я, стараясь звучать равнодушно.

— А то, — Петька понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Может, война и правда будет?

Я ничего не ответил, а Зуев уселся рядом со мной на ступеньку, и сорвав травину, засунул её в рот.

Лицо у парня было хмурое. Петька повернулся ко мне, и я заметил, как в его глазах начала разгораться взрослая, осознанная решимость.

— Знаешь что, если война начнётся, я пойду добровольцем на фронт. Мне в августе семнадцать стукнет, но я здоровый, за восемнадцатилетнего сойду.

— Не торопись, Петька, — произнёс я, — Война будет долгой, успеешь навоеваться.

— Ты так сказал, будто точно уверен в том, что война начнётся, — подметил Зуев, — И откуда знаешь, что она будет долгой?

— Германия сильный враг. Немцы, считай, уже полмира захватили, быстро с такими не справишься.

Петька жевал травинку, обдумывая мои слова.

— А ты? — спросил он, — Пойдёшь воевать?

— Пойду, когда придёт время, — произнёс в ответ.

Зуев усмехнулся, толкнув меня плечом.

— Тебя не возьмут, мал ещё.

— Посмотрим.

Мы посидели немного, а затем Петька поднялся, махнул рукой на прощание и отправился домой. Я остался сидеть на крыльце, глядя, как деревня погружается в вечерние сумерки.

Петька Зуев мог стать ещё одним потенциальным союзником. Он был крепким, решительным, работящим парнем с практичной головой на плечах. Если придётся организовывать партизанскую группу, такие люди могут встать в её основе.

Я одёрнул себя, рано было думать о партизанах, сначала необходимо спасти жителей деревни, а вот потом можно будет и повоевать.

Не успел оглянуться, как наступила пятница, двадцатое июня. Осталось два дня до того момента, как по радио раздастся голос Молотова, сообщая о начале войны.

Степаныч должен был сегодня уехать на учебные сборы, но вместо этого с утра получил какую-то бумагу из района, привезённую верховым нарочным.

Я видел, как всадник подъехал к правлению на взмыленной лошади, председатель вышел на крыльцо, принял паке и вскрыв его, прочитал написанное.

Лицо Федора не изменилось, но я заметил, как пальцы председателя чуть дольше обычного задержались на бумаге, прежде чем он сложил её и убрал в нагрудный карман пиджака.

Я стоял у колодца, делая вид, что набираю воду.

Всадник уже уехал обратно в Белый, а Степаныч продолжал стоять на крыльце, затем заметил меня, и задержав на секунду взгляд, вошёл в правление, закрыв за собой дверь.

Я же пытался понять, что меня смущает в происходящем. Была во всём этом какая-то нестыковка, но вот какая?

После покоса, когда возвращался домой, меня словно током ударило.

Вот оно, верховой нарочный!

Насколько я помнил из истории упоминаний о них не было упоминаний в контексте Великой Отечественной Войны.

И что это значит?

Внутри всё похолодело от очередной догадки, но я решил не спешить с выводами, потому что у меня было слишком мало данных.

Пока лучше считать, что мое сознание или душа, тут уж как кому угодно, переместилась во времени, а не попала в другую реальность.

В задумчивости я зашёл в сельпо.

Продавщица Клавдия, полная, говорливая баба с золотым зубом, обслуживала очередь из трёх человек. На полках стояли жестяные банки с рыбными консервами, лежали бруски хозяйственного мыла, стояли бутылки с подсолнечным маслом и висели связки баранок. Выбор был скудным.

Я купил два коробка спичек и кусок мыла на мелочь, которую Екатерина дала мне утром на что-нибудь к чаю. Мыло и спички были нужнее баранок. Клавдия посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала.

Вечером отнёс покупки в тайник. Валя пришла туда же, принесла маленький мешочек сухарей, которые насушила за два дня из обрезков хлеба, оставшихся после завтраков.

— Послезавтра, — сказала она тихо, стоя у корней ели.

— Да.

— Я готова.

Я посмотрел худенькая девочка в застиранном сарафане, с тёмными, немного рыжеватыми косами, перекинутыми на грудь, с серьёзным сосредоточенным лицом и сжатыми в узкую полоску губами. Покачал головой.

Готова к чему? К войне, к голоду, к смерти?

Она даже не представляла, что означает это слово война, ни один человек, не видевший войны, не может этого представить.

Я сам, при всех своих двадцати годах боевого опыта, при всём, через что прошёл в Чечне, Грузии и Сирии, знал, что та война, которая надвигалась сейчас, была иного масштаба и иной природы: тотальная, всепоглощающая. Война, в которой не существовало тыла, не существовало мирных жителей, не существовало безопасных мест.

Мы спустились с холма в молчании и разошлись у раздвоенной берёзы. Валя пошла к деревне, я остался стоять на тропинке, глядя ей вслед. Над лесом кричала неясыть, её тоскливый голос разносился в вечерней тишине.

Незаметно наступила суббота, двадцать первое июня, последний мирный день.

Я знал об этом, а все остальные нет.

Утро было солнечным, жарким, с первых минут пообещавшим знойный летний день. Я проснулся на рассвете, как привык за последнюю неделю, и некоторое время лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину.

Последний день перед вторжением немецких захватчиков. Я поднялся, машинально умылся, оделся и вышел к столу.

Екатерина накормила завтраком, который состоял из каши, молока и хлеба. Наташка болтала о каком-то жуке, которого нашла вчера в огороде, описывая его размеры и цвет с преувеличением, свойственным семилетним детям. Екатерина слушала, кивала и подкладывала дочери каши.

Я смотрел на них и запечатлевал в памяти каждую деталь. Наташка с её светлыми косичками, веснушками на её носу и ямочками на щеках, за эти несколько дней запала мне в сердце. Екатерина тоже стала родной, естественно, я не воспринимал её как мать, скорее, как близкую родственницу.

На покос я пошёл как обычно. Старательно косил до обеда, вкладывая в каждый замах ту энергию, которую не мог выплеснуть иначе.

В обеденный перерыв подошла Валя. Она несла на плече грабли, лицо девочки было спокойным, только глаза, если знать, куда смотреть, выдавали напряжение.

— Завтра? — спросила она, одним словом, присев рядом в тени ракиты.

— Завтра, — произнёс мрачно.