Валя посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, или, может быть, мне просто показалось.

— Ты стал читать газеты, — произнесла она.

— А ты наблюдательная, — усмехнулся я.

— А ты стал странный, — не осталась в долгу девчонка.

— Валь, — произнёс я, принимая решение по ходу разговора, и замолчал.

— Что?

Не знаю, зачем я это сделал, почему решил открыться именно ей, четырнадцатилетней девчонке, а не взрослому мужику, к примеру, тому же председателю, просто словно что-то щелкнуло в голове, и я не смог остановиться.

Это было не похоже на подполковника Дронова, прошлый я не совершил бы такой ошибки, но юное тело и разбушевавшиеся гормоны сделали своё дело.

— Если бы я сказал тебе кое-что важное, ты бы смогла сохранить это в тайне? Никому не рассказывать, даже подружкам? — поинтересовался тихо.

Она выпрямилась, губы сжались в тонкую линию.

— Ты что, Мишин, собрался мне в любви объясняться?

— Что? — опешил я, — Нет, конечно.

— Значит, я тебе не нравлюсь? — сразу же насупилась девчонка, грозно сверкнув глазами.

Тьфу ты, не думал, что разговор свернёт не в то русло. Валя была красивой девочкой, и я уверен, настоящий Алексей Мишин на моём месте уже бы краснел и заикался от волнения, вот только для меня Громова была ребёнком, стоит заметить, умным не по годам ребёнком.

— Нравишься, — выдавил из себя, но сейчас речь не об этом. Так ты умеешь хранить тайны?

— Я не из болтливых, Мишин, ты это и раньше знал.

— Просто хотел убедиться.

— Говори.

Я глубоко вдохнул, и задержал дыхание словно перед прыжком в воду.

Мне нужен был хотя бы один союзник в деревне, пусть даже это всего лишь четырнадцатилетняя девочка. Мне был необходим кто-то, кому можно доверить часть правды, тот, кто поможет в нужный момент, когда времени на объяснения уже не останется.

Валя Громова подходила лучше других. Она была умной, сдержанной и не по годам самостоятельной. Единственный ребёнок у отца-инвалида и матери-колхозницы, она рано привыкла брать на себя ответственность.

Круглая отличница, значит, способна усваивать информацию и делать выводы, а ещё прекрасно знает окрестности, умеет ходить по лесу и способна выполнять физическую работу.

— Война будет, Валь, — произнёс я тихо, очень скоро.

Я мог бы рассказать об этом Ваське Столярову, или тому же Петьке, но последнему я не доверял, а Васька, насколько я успел понять, не умел держать язык за зубами, точно бы растрепал всей деревне.

Взрослым говорить было никак нельзя.

Во-первых — мне бы не поверили, а во-вторых — начни я настаивать, сообщили бы куда следует, а дальше упекли застенки, где умели выбивать правду, вот только моя правда для всех оказалась бы бредом сумасшедшего.

В лучшем случае меня отправили бы в психушку, в худшем поставили к стенке и расстреляли как предателя Родины, который не верит в силы красной армии и подрывает устои страны смущающего ум советского человека речами.

Валя после моих слов не вздрогнула и не отшатнулась, только чуть сузила глаза, будто пыталась рассмотреть что-то мелкое на дальнем расстоянии.

— Откуда ты знаешь?

— Не могу объяснить, но знаю наверняка, что Германия нападёт через несколько дней.

— Через сколько?

— Через восемь, двадцать второго июня, в воскресенье, рано утром.

Валя молчала долго.

Я наблюдал за ней, оценивая реакцию, как оценивал бы реакцию бойца, получившего сложный приказ. Она не смеялась, не крутила пальцем у виска, не пятилась от меня, как от сумасшедшего.

Девчонка стояла прямо, крепко, обеими руками сжимая ручку корзинки, и сосредоточенно думала, прокладывая логическую цепочку от моих слов к тому, что она знала о мире.

— Откуда тебе знать такое? Никто не может знать наперёд, — произнесла она наконец, медленно, взвешивая каждое слово.

— Я не знаю, как объяснить, Валь, просто поверь мне или не верь, но запомни дату: двадцать второе июня, когда это случится, ты поймёшь, что я говорил правду.

— Допустим, ты прав, — Громова подняла подбородок, — И что тогда? Что нам делать?

Это нам прозвучало так естественно, словно она уже приняла решение быть на моей стороне. Четырнадцатилетняя девчонка с рыжими косами и корзинкой травы в руках восприняла информацию о конце мира спокойнее, чем большинство взрослых, которых я знал в прежней жизни.

— Готовиться, — ответил я, — Тихо, незаметно, чтобы никто не заподозрил. Собирать припасы в лесу, сушить сухари, запасать соль. Когда фронт подойдёт сюда, а это случится через месяц-полтора после начала войны, деревню нужно будет покинуть. Уходить на восток, лесами, подальше от дорог.

— Всей деревней?

— В идеале да, но убедить людей будет сложно. Многие до последнего момента не поверят, что немцы дойдут до нас, так что для начала, забрать наши семьи: моя мать с сестрой, твои, если получится, Столяровы, ещё кто-то.

Валя кивнула. Лицо у неё стало серьёзным, взрослым, морщинка пролегла между бровями, делая её похожей на мать.

— Моему батьке сложно ходить далеко, — произнесла она, — Нога у него после болезни плохая, еле по двору шкандыбает.

— Знаю, значит, нужна подвода или хотя бы тележка.

— У Захарыча есть одноколёска, он на ней уголь от речки возит, она крепкая и оси железные.

Я мысленно отметил, что Валя Громова не только умна, но и практична. Услышав о проблеме, она не ударилась в панику, не назвала меня психом, а сразу же начала искать решение проблемы. Таких людей в армии ценили на вес золота, они не рассуждали о невозможности задачи, они искали способы её выполнить.

— Валь, — попросил я, — Никому не говори ни слова, если начнёшь рассказывать, решат, что мы рехнулись. Придёт время, я сам скажу тем, кому нужно, а пока молчок.

— Я поняла, — ответила девочка коротко, — Что мне делать?

— Пока ничего особенного, если есть дома лишняя соль, спички, крупа, откладывай понемногу, чтобы мать не заметила, а потом я скажу, куда отнести.

Девчонка понятливо кивнула. Мы разошлись каждый в свою сторону. Я пошёл к деревне, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги: облегчение от того, что больше не один, а тревогу — что вовлёк в свою тайну ребёнка.

Впрочем, через месяц Валя Громова так и так перестанет быть ребёнком, как перестанут быть детьми все подростки этого поколения.

Покос в тот день прошёл без происшествий. К вечеру правая рука гудела от усталости, но удовлетворение от проделанной работы было несравнимо ни с чем.

После покоса я отправился на речку с удочкой. Васька увязался следом, полностью довольный тем, что его друг наконец-то ведёт себя по-человечески, а не сидит, уткнувшись в тетрадку, как старый бухгалтер.

Мы рыбачили два часа. Улов оказался неплохим: восемь ельцов, три плотвички и один приличный окунь, граммов на триста. Пятерых ельцов я отдал Ваське, остальное забрал домой.

Екатерина обрадовалась рыбе, почистила, посолила и пожарила на ужин в чугунной сковороде с каплей подсолнечного масла.

Я ел рыбу с горячей картошкой и ловил себя на том, что этот простой ужин казался мне вкуснее любого ресторанного блюда из прежней жизни. Голод лучший повар, а постоянный физический труд на свежем воздухе превращал любую еду в праздник.

Оставшихся трёх рыбок я вечером, когда Екатерина ушла к соседке Марье Столяровой за какой-то бытовой надобностью, засолил покрепче и развесил на нитке за сараем, в тени, где гулял ветерок. За ночь рыба подвялится, через два-три дня высохнет. Пускай мелочь, всего лишь горсть сушёной рыбы, но для тайника в лесу, это источник белка и соли, который может оказаться бесценным.

Сегодня суббота, четырнадцатое июня, осталась ровно неделя до войны.

Этот день я запомнил, потому что именно в этот день по радио зачитали заявление ТАСС, которое вошло во все учебники истории.

Я стоял у репродуктора, висевшего на столбе рядом с правлением вместе с десятком деревенских жителей, когда из чёрной тарелки после позывных московского радио, раздался голос диктора.

Заявление было длинным, витиеватым, наполненным казённой дипломатической фразеологией.

Суть сводилась к следующему: слухи о готовящемся нападении Германии на Советский Союз лишены оснований, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, перемещение немецких войск к советским границам связано с другими мотивами и не направлено против СССР.

Я слушал эти слова и чувствовал накатывающие волны разочарования и бессилия.

Степаныч, стоял рядом, и когда диктор замолчал, и из репродуктора полилась маршевая музыка, повернулся к Кольцову.

— Слышал? — произнёс председатель негромко, — Войны не будет.

Бригадир кивнул, но лицо у него осталось хмурым.

— Может и так, — произнёс он спокойно, — Мой батька в четырнадцатом году за две недели до мобилизации точно так же говорил.

Степаныч покосился на бригадира, и пожевав ус, проворчал:

— Ну ты, Кольцов, это брось, нечего панику разводить.

Мужики разошлись, а я остался стоять у столба, глядя на чёрную тарелку репродуктора.

Несколько жителей Залесья обсуждали услышанное. Настроение у всех было приподнятым, ведь по радио сказали, что войны не будет, значит, можно не тревожиться, только несколько человек, судя по их лицам, крепко задумались, внутренне ощущая неясную тревогу.

Старик Митрич, после заявления, молча плюнул себе под ноги и ушёл, а Захарыч, стоявший в дверях кузницы, глядел на репродуктор с выражением, которое я узнал бы из тысячи, так смотрит человек, который не верит тому, что слышит, но знает, что спорить бесполезно.

Вечером того же дня я встретился с Валей на условленном месте, у раздвоенной берёзы за околицей, где тропинка к речке раздваивалась. Она пришла с небольшим узелком, в котором оказались спичечный коробок, горсть соли, завёрнутая в тряпицу, и моток бечёвки.

— Больше пока не смогла, — сказала она, — Мамка каждый кусок считает.

— Нормально, этого пока хватит.

Мы пошли к холму. Я вёл, Валя шла следом, запоминая дорогу. Она двигалась по лесу уверенно, по-деревенски привычно огибая валежник и перешагивая через корни, девчонка ни разу не споткнулась, ни разу не хрустнула ветка под её лёгким шагом.

На холме я показал ей тайник, небольшую нишу под вывороченными корнями ели. Туда я за последние два дня уже положил завёрнутую в клеёнку, найденную за сараем, котомку с сушёной рыбой, остатками соли из нашего дома, вторым коробком спичек и ножом. Теперь добавился Валин вклад.

— Мало, — констатировала она, заглянув в тайник.

— Знаю, будем добавлять каждый день, по чуть-чуть. У нас ещё есть неделя.

Валя присела на корточки рядом с тайником, провела пальцами по корням ели, покрытым лишайником.

— Мишин, — произнесла она, глядя куда-то в сторону, — Ты и вправду думаешь, что немцы сюда дойдут? Прямо до нас?

— Дойдут, Валь, через месяц-полтора после начала.

— А наши, Красная Армия?

Я помолчал, подбирая слова. Рассказывать четырнадцатилетней девочке о катастрофе сорок первого года было тяжело: о котлах, о миллионах пленных, о разгроме кадровых дивизий, об отступлении до Москвы. Тяжело это сделать, и пожалуй, бессмысленно. Слишком много информации, которую невозможно осмыслить, не имея контекста.

— Наши будут драться, — произнёс я, — Будут отступать, терять людей, война продлится долго, несколько лет. В конце мы победим, но цена будет страшной.

— Откуда ты это знаешь? — с подозрением поинтересовалась девчонка.

Вопрос, который она задавала уже не первый раз. Я понимал, что рано или поздно придётся дать ответ. Ложь про вещий сон или голос свыше звучала бы по-идиотски, а правду, про переселение сознания из будущего, ни один здравомыслящий человек не принял бы всерьёз.

— Валь, я не могу это объяснить, либо ты мне веришь, либо нет. Через неделю ты получишь доказательство, когда сегодняшнее заявление ТАСС окажется враньём.

Она долго смотрела на меня, прищурившись. Умная девочка, слишком умная, чтобы просто поверить на слово, но при этом достаточно умная, чтобы подождать неделю и проверить мои слова.

— Ладно, — сказала она, наконец, — Посмотрим окажешься ты прав или нет, надеюсь, что нет, — последнюю фразу Валька прошептала себе под нос.

Мы спустились с холма и разошлись у деревни.

Я смотрел, как её тёмная косынка мелькает среди зелени огородов, и думал о том, что только что возложил на плечи ребёнка тяжесть, которую большинство взрослых не выдержало бы, но у меня выбора не было. В одиночку подготовить эвакуацию даже одной семьи невозможно. Нужны были люди и Валя лучший из доступных вариантов.

Воскресенье прошло в работе. Покоса в этот день не было, деревня отдыхала, и я воспользовался свободным временем сполна.

С утра до полудня обходил окрестности, расширяя свою ментальную карту. Нашёл ещё один брод через Вазузу, выше по течению, в месте, где река разливалась широко и мелко, а также заброшенную лесную сторожку в трёх километрах на северо-восток от деревни.

Это была покосившаяся избушка, наполовину вросшая в землю, с прохудившейся крышей и выбитым окном. Внутри оказалось сыро и пахло гнилью, а по углам разросся мох, но стены стояли крепко, и при необходимости в ней можно было переждать дождь или переночевать.

Во второй половине дня рыбачил. Улов оказался лучше, чем в прошлый раз: двенадцать ельцов и пять плотвичек. Часть отнёс домой, часть засолил для тайника.

Вечером, когда стемнело, я тихо выбрался из дома и сходил к холму, проверил тайник.

Всё было на месте. Добавил завёрнутую в газету сушёную рыбу с прошлого раза, она уже достаточно провялилась. Прикинул объём запасов, на двух взрослых и двоих детей этого хватит дня на два, может три, если экономить. Мизерно мало, но лучше, чем ничего.

Конечно, если будем уходить из деревни, возьмём продуктов из дома, но опять же, тяжести не потащишь, ту же картошку переть на себе не вариант, так далеко не уйдёшь, тем более, если мы окажемся без транспорта. Да и впопыхах многое можно забыть, а здесь всё в одном месте, тем более, идти придётся как раз мимо моего тайника, вот и захватим по дороге.

Обратный путь от холма до деревни занял в темноте почти вдвое больше времени, чем днём.

Луна спряталась за облаками, и ночной был полон ночных шорохов, над моей головой ухнула сова, в подлеске хрустнула ветка, видимо, прошёл заяц или лисица.

Я шёл по ночному лесу, ни капли не боясь, потому что внутри этого тела жил человек, для которого ночные рейды по незнакомой местности были рутиной на протяжении двадцати лет. Я не один раз ходил по минным полям Чечни и прочёсывал руины сирийских городов в кромешной тьме.

Вернулся домой около полуночи, осторожно залез в окно, которое предусмотрительно оставил приоткрытым, разулся и лёг и сразу же лёг спать.

Наступил понедельник, шестнадцатое июня, до вторжения немцев осталось шесть дней

Утром я узнал, что пару дней назад пришло несколько повесток, странно, ведь сборы начинались с двадцатого июня. Восемь человек, включая Васькиного отца Николая Столярова, кряжистого, молчаливого мужика собрались в дорогу.

Они остановились у правления, с вещевыми мешками за плечами, в гимнастёрках и пилотках, полученных в военкомате.

Их жёны стояли рядом, некоторые плакали, прижимая к себе детей. Степаныч вышел на крыльцо и пожал каждому руку. Мужики погрузились на подводу, Гришка Пятаков тряхнул вожжами и лошадь тронулась.

Васька стоял рядом со мной и смотрел вслед подводе, которая медленно ползла по дороге к тракту. Лицо у Столярова было напряжённым. Четырнадцатилетний пацан старался держать себя в руках, но это плохо у него получалось. Нижняя губа Васьки подрагивала, а в глазах застыли слёзы.

— Всё будет хорошо, — произнёс я, хоть и знал, что не будет, но пацана нужно было подбодрить.

Васька не ответил.