Громова достала из кармана сарафана маленький свёрток.

— Соль, последнее, что удалось отложить.

— Вечером отнесу в тайник, — произнёс я.

— Я хочу пойти с тобой.

— Хорошо, — кивнул в ответ.

После покоса я зашёл домой, переоделся и взял котомку. Екатерина была в огороде, полола грядки, а Наташка играла с соседской девочкой во дворе, они лепили из глины какие-то фигурки.

— Мам, я на речку, — крикнул я с крыльца.

— К ужину будь, — отозвалась она, не поднимая головы от грядки.

Я вышел за калитку и быстрым шагом двинулся к условленному месту. Валя уже ждала у раздвоенной берёзы, в руках девочка держала пустую корзинку.

Мы шли к холму молча. Лес был тёплым, пронизанным косыми лучами вечернего солнца, птицы заливались пением, кукушка считала годы, белка промелькнула по стволу сосны рыжей молнией.

Природа существовала в своём ритме, безразличная к тому, что через несколько часов начнётся бомбёжка Киева, Минска и Севастополя.

На холме я показал Вале маршрут от тайника дальше на восток. Прошли вместе первые два километра, до лесной сторожки.

Валя запоминала ориентиры: расщеплённый дуб у развилки тропы, каменный валун, поросший мхом, ручей, через который можно перейти по упавшей берёзе.

— Здесь первая остановка, — сказал я, когда мы дошли до сторожки, — Можно переночевать, крыша течёт, но это мелочи.

Валя заглянула внутрь через выбитое окно, осмотрелась.

— Тесно, — констатировала она, — На четверых-пятерых хватит, если с моими.

— Если получится убедить ещё кого-то, разберёмся по ходу. Мужики могут и под открытым небом поспать.

Обратный путь прошёл быстрее. Солнце уже садилось, когда мы вернулись к деревне, у берёзы опять остановились.

— Валь, — произнёс я, — Завтра, когда объявят, не паникуй. Люди вокруг будут кричать, плакать, метаться, ты не бойся.

Девочка выпрямилась, подняла подбородок.

— Я не из пугливых, Мишин.

— Знаю.

— До завтра.

Она ушла. Я постоял ещё минуту, глядя на закат. Небо пылало красным и золотым, облака тянулись длинными полосами, подсвеченные снизу. Красивый закат, последний мирный закат в моей новой жизни.

Дома я провёл вечер с семьёй.

Помог Екатерине натаскать воды от колодца, четыре ведра, по два за раз, на коромысле. Поиграл с Наташкой, которая затащила меня в свою игру с глиняными фигурками.

Фигурки изображали людей, животных, дом и весь маленький мир, существовавший в воображении семилетней девочки. Я лепил ей лошадку, старательно выводя гриву и хвост, и Наташка визжала от восторга, когда лошадка получилась похожей.

Перед сном Екатерина, как обычно, поставила тесто на завтра. Я сидел за столом и смотрел, как её руки мяли тугой ком муки с водой и закваской.

Мать всегда ставила тесто на воскресенье, потому что с утра пекла хлеб, делая так каждую неделю с тех пор, как стала хозяйкой в этом доме.

Завтра утром, до того, как голос Молотова из репродуктора разрубит мир пополам, она тоже испечёт хлеб.

— Мам, — произнёс я.

— Чего?

— Испеки завтра побольше, я весь день на речке буду, Васька зовёт, с утра до вечера рыбачить, возьму с собой еды.

Она кивнула, не придав значения просьбе. Лишний кусок хлеба в дорогу, обычное дело, когда мальчишка уходит на весь день.

— Ложись уже, — Екатерина вытерла руки о передник, — Поздно, а тебе рано вставать, раз на рыбалку собрался.

Я кивнул, прошёл в свою каморку и лёг на кровать. Долго лежал с открытыми глазами, уставившись в тёмный потолок.

За перегородкой Екатерина закончила с тестом, накрыла миску полотенцем, задвинула её на тёплую часть печи, чтобы тесто подходило ночью, потом я услышал, как скрипнула половица, мать прошла к Наташкиной лежанке, поправить одеяло. Раздался её тихий шёпот, до моих ушей долетели слова вечерней молитвы, которую Екатерина читала каждый вечер, едва шевеля губами.

Она была верующей, хоть и не афишировала этого: время не располагало к открытой набожности. Икона в красном углу теплилась огоньком свечи, представляя собой единственный источник света в засыпающей избе.

Потом всё стихло. Екатерина легла, скрипнула кровать, через минуту послышалось её ровное дыхание. Наташка на печи причмокивала во сне.

Я лежал и слушал эту последнюю тишину мирного времени. Через несколько часов в четыре утра по московскому времени первые немецкие бомбардировщики пересекут границу.

Через шесть часов по западным военным округам прокатится волна артиллерийского огня такой плотности, какой мир ещё не знал, а через двенадцать часов танковые клинья вермахта взломают оборону на всём протяжении границы, от Балтики до Чёрного моря.

А здесь, в деревне Залесье, в тридцати километрах от районного центра и в шестистах километрах от границы, люди будут спать, просыпаться от петушиного крика, умываться, завтракать, и заниматься воскресными делами: чинить забор, копаться в огороде, ходить в гости к соседям, а около полудня, когда из чёрной тарелки на столбе раздастся голос Молотова, этот мир закончится.

Я знал, что должен спать. Завтрашний день потребует всех моих сил, ясной головы, быстрых решений, но сон не приходил. Мозг прокручивал сценарии, один за другим, как крутит плёнку заевший проектор.

Первый вариант действий сводился к тому, что после объявления по радио о начале войны, я должен убедить деревенских собрать вещи, и уйти из деревни в тот же день. Бред, конечно, никто не захочет покидать свои дома в первый день. Люди будут ждать указаний и надеяться, что пронесёт.

Второй вариант был более реален. В первую неделю войны будет твориться настоящий хаос, идти срочная мобилизация оставшихся мужчин и нарастать тревога. За тем пойдут слухи о приближении фронта, и появятся первые беженцы с запада. На третьей неделе люди, скорее всего, услышат грохот канонады, и только тогда побегут. Многие отправятся по дорогам, попадая прямо под бомбёжку, а значит, мне нужно увести своих лесом, по заранее подготовленному маршруту.

Однако, если немцы продвинутся вперёд быстрее, чем я рассчитывал, и мы не успеем уйти, начнётся оккупация. Нам придётся провести два с лишним года под немецким гнётом, выживая в условиях, о которых я знал лишь из книг: реквизиции продовольствия, угон молодёжи на работу в Германию, карательные экспедиции против партизан и расстрелы.

Пока я не определился, какого из них придерживаться, скорее всего придётся ориентироваться по ходу дела, по-другому вряд ли получится.

Мозг продолжал анализировать ситуацию, и из-за постоянно накатывающих мыслей я долго не мог заснуть, только ближе к полуночи погрузиться в тяжёлый, вязкий сон без сновидений или, может быть, сновидения были, но память их не удержала.

Я проснулся в пять утра, Глаза открылись мгновенно, тело подобралось, мышцы напряглись. В голове билось одно-единственное: наступило двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года.

— Сегодня, всё начнётся сегодня, — пробормотал себе под нос, выглянув в окно, где едва начал розоветь рассвет, петух ещё молчал, а деревня спала.

Я знал, что в это самое мгновение на западной границе уже гремело. на Киев, Минск, Севастополь и на десятки других городов и военных баз падали бомбы, горели аэродромы с выстроенными в ряд самолётами и гибли тысячи людей, застигнутых в казармах, на постах и в постелях.

А у нас в Залесье было тихо.

Я быстро оделся, плотно обмотав портянки, чтобы сапоги не слетели с ног при быстром движении и вышел в горницу. Мать уже поднялась, она всегда вставала с первыми лучами солнца. Сейчас Екатерина стояла у печи, проверяя тесто, и заслышав мои шаги, обернулась.

— Рано ты сегодня, лучше бы поспал, рыбалка никуда не денется.

— Я выспался, давай помогу.

Екатерина удивилась, видимо раньше Алексей Мишин не предлагал помощь, но возражать не стала.

Женщина показала, как разделить подошедшее тесто на куски, сформовать из него буханки и усадить их на лопату для посадки в печь.

Я внимательно слушал и запоминал, а затем, помыв руки, начал аккуратно мять тесто. Вдвоём мы справились довольно быстро.

Хлеб сел в печь и должен был приготовиться как раз к тому моменту, когда Наташка проснётся и запросит завтрак.

Я вышел во двор и втянул носом прохладный чистый воздух, посмотрев вдаль, где над речкой поднимался густой туман.

Воскресенье, день отдыха.

В выходной бабы просыпались позже обычного, мужики, кто остался, тоже не спешили вставать. У колодца ещё никого не было, только лохматая серая дворняга по кличке Бобик трусил по улице, деловито обнюхивая заборы.

Я подоил козу, научился это делать за последние дни, хотя первые попытки были позорными. Рогатая бестия брыкалась и опрокидывала ведро и смотрела на меня так злобно, словно я какой-то живодёр.

Теперь руки знали движения, пальцы привычно обхватывали соски, а молоко тугими белыми струями звенело о днище ведра. Коза стояла смирно, только косила жёлтым глазом и жевала пучок травы, сунутый ей в качестве взятки.

Сегодня надоил почти с полведра, а это примерно два с половиной литра, хороший удой. Отнёс молоко в дом и процедил через марлю в крынку. Часть его пойдёт на завтрак, а остальное Екатерина отнесёт в счёт поставок.

К семи утра деревня ожила, бабы потянулись к колодцу, ребятишки высыпали на улицу.

Я сидел на крыльце, стараясь запомнить последние мирные часы.

Наташка проснулась около восьми, выбежала босиком на улицу, щурясь от солнца.

— Лёша! А ты чего на рыбалку не пошёл? Проспал? Раз проспал, возьми меня с собой!

— Я сегодня никуда не пойду, настроения нет.

— Ну, Леша, пожалуйста, давай сходим. Тебя ведь на речке Васька, наверно, уже заждался.

— Переживёт, — отмахнулся от слов малой.

Девочка надулась, но быстро забыла обиду, убежав в дом и увлёкшись горячими хлебными корками, которые Екатерина нарезала из свежей буханки. Я зашёл следом за ней, сразу почувствовав и густой, сладковатый запах хлеба, заполнивший избу, вызвавший у меня обильное слюноотделение.

Мать, видя, что я всё ещё дома, удивилась.

— Ты же так на речку хотел, встал рано, а сейчас чего?

— Передумал, — бросил небрежно, мысленно считая часы, — Девять утра, десять…

Я сидел за столом, ломая хлеб и макая его в молоко, чувствуя странную тяжесть в груди.

В одиннадцать вышел на улицу, и протопав в сторону правления, встал рядом с репродуктором. Чёрная тарелка пока молчала, до начала дневной трансляции ещё оставалось время.

У правления сидел Митрич на лавочке, курил самокрутку и щурился на солнце.

— Чего стоишь, Мишин? — спросил он, не открывая глаз.

— Жду, когда радио включат.

— А чего его ждать? Музыку что ли послушать хочешь?

Не ответив, я прислонился к столбу и стал ждать.

Без четверти двенадцать к правлению подтянулись ещё несколько человек. Степаныч вышел на крыльцо, тоже закурил. Стрельников прошёл мимо с вёдрами на коромысле и остановился, поставив их на землю. Две бабы, Марья Столярова и её соседка, встали поодаль, переговариваясь о чём-то будничном.

В двенадцать часов дня репродуктор щёлкнул и зашипел. Все подняли головы. Раздались позывные московского радио, послышалась мелодия, которую знал каждый человек в стране, затем наступила короткая пауза, но я почувствовал, как эти секунды растянулись, превращаясь в вечность.

А потом мы услышали голос Молотова:

— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление…

Голос народного комиссара иностранных дел СССР, заместителя председателя Совнаркома СССР, члена Политбюро ЦК ВКП (б) звучал ровно, с металлическим оттенком, который придавал ему репродуктор. Слова падали в воскресную тишину деревенской улицы, как падают камни в стоячую воду: тяжело и неотвратимо.

— Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 час. 30 мин. утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ, отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Репродуктор замолчал.