Среда, одиннадцатое июня, началась с события, которое выбило меня из колеи. Вернулась фельдшерица Анна Ильинична Зотова.

Я узнал об этом от Екатерины, которая за завтраком сообщила, что сегодня мы пойдём к ней на осмотр.

Голос у матери был спокойный, но в глубине глаз затаилась тревога, которая не покидала её с момента моего возвращения из леса. Четыре дня прошло, а она по-прежнему ловила в моём поведении приметы чего-то непонятного. Я говорил как чужой, двигался по-другому, реагировал на привычные вещи с задержкой, которая выдавала внутреннюю работу, незнакомую ей в собственном сыне.

— Мам, Кузьмич же сказал, что всё пройдёт, — попытался я отвертеться, — Голова уже не болит.

— Кузьмич ветеринар, а Анна Ильинична настоящий фельдшер, училище медицинское кончала, в Смоленске практику проходила. Она по-человечески посмотрит, может, лекарство какое выпишет.

Спорить было бесполезно. Отказ вызвал бы ещё больше подозрений, чем согласие.

Я доел кашу, натянул сапоги и пошёл за Екатериной по деревенской улице к дому фельдшерицы, который стоял рядом с правлением, через дорогу, обозначенный вывеской «Медицинский пункт» на куске жести, прибитом к двери.

Анна Ильинична оказалась женщиной лет сорока пяти, полноватой, с гладким, моложавым лицом и быстрыми тёмными глазами, которые смотрели с профессиональной цепкостью.

На ней был надет белый, накрахмаленный халат, с аккуратно заштопанным обшлагом на левом рукаве. Руки у неё двигались уверенно, привычно перебирая инструменты, разложенные на чистом полотенце: стетоскоп, деревянный шпатель, молоточек для проверки рефлексов.

— Садись, — сказала она, указав на табурет у окна.

Я сел. Екатерина осталась стоять у двери, сложив руки на животе.

Фельдшерица осмотрела мой затылок, пощупала шишку, которая уже почти рассосалась, оставив после себя лишь лёгкую припухлость, проверила зрачки, посветив в глаза керосиновой лампой с зеркальным отражателем, послушала стетоскопом сердце и лёгкие, проверила рефлексы, постукивая молоточком по коленям.

— Кольцо, — произнесла она, подняв один палец.

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Один.

Она показала три, потом пять, потом снова один. Я отвечал быстро, уверенно.

— Головокружение?

— Нет, первые два дня было, сейчас прошло.

— Тошнота?

— Тоже прошла.

— Память?

Я помедлил, вопрос был опасный. Если сказать, что память полностью восстановилась, Екатерина начнёт ожидать от меня поведения прежнего Алексея, которого я по-прежнему знал лишь по обрывкам чужих рассказов и нескольким страницам дневника. Если продолжать настаивать на амнезии, фельдшерица может рекомендовать поездку к врачу в район, а то и в Смоленск, на обследование.

— Частично вернулась, — сказал я, выбирая среднюю линию поведения, — Многое вспомнил, но кое-что по-прежнему как в тумане, особенно последние дни перед ударом.

Анна Ильинична кивнула и присела на стул напротив меня.

— Это нормально при сотрясении. Ретроградная амнезия, она захватывает события непосредственно перед травмой и обычно проходит в течение нескольких недель. Бывает, что некоторые эпизоды так и не восстанавливаются, но это тоже в рамках нормы.

Она говорила грамотно, чётко, используя медицинские термины. По деревенским меркам Анна Ильинична была образованным человеком, почти интеллигенцией. Я отметил это для себя, как отмечал всё, что могло пригодиться в дальнейшем.

— Физическая работа ему разрешена? — спросила Екатерина от двери.

— Лёгкая, можно. Тяжести не таскать, в жару голову не перегревать и если снова закружится или затошнит, сразу обращаться ко мне, а так, через неделю зайди ещё раз, проверю, как дела.

Через неделю, восемнадцатого июня, за четыре дня до войны. Я молча кивнул.

Мы вышли из медпункта на залитую солнцем улицу. Утро было ясным, безоблачным, на деревьях щебетали птицы, и воздух пах нагретой землёй и цветущей липой, огромное старое дерево которой росло у правления, раскинув густую крону над половиной площади.

— Видишь, — сказала Екатерина с явным облегчением, — Ничего страшного. Пройдёт, как Кузьмич и говорил.

— Да, мам. Всё будет хорошо.

Ложь давалась мне всё легче и это пугало.

На покос в этот день я пошёл снова. Тело уже привыкло к ритму, мозоли на ладонях затвердели, спина перестала ныть после первого часа работы. К удивлению Кольцова и не смотря на запреты фельдшерицы, я попросил попробовать косить. Бригадир посмотрел на меня с сомнением, почесал затылок, но выдал старую, короткую литовку, больше пригодную для подростка, чем тяжёлые косы, которыми махали мужики.

Косить оказалось во много раз сложнее, чем ворошить траву. Первые полчаса я чувствовал себя полным идиотом, коса либо зарывалась в землю, выдирая дёрн, либо скользила поверху, едва приминая траву. Бабы, работавшие рядом на граблях, поглядывали в мою сторону с плохо скрытым весельем.

Чтобы быстрее научиться и не выглядеть полным идиотом, я внимательно наблюдал за Кольцовым и за стариком Митричем, который косил медленно, но каждым взмахом срезал полосу шире, чем молодые мужики.

Попытался уловить ритм и механику движения, и только через час понял, что делаю не так.

К обеду я уже выкосил кривоватую, узкую, но длинную полосу. Коса начала слушаться, хотя до мастерства Кольцова или Митрича мне было далеко.

Бригадир подошёл, посмотрел на результат и хмыкнул:

— Для первого раза сойдёт, к концу лета, глядишь, научишься.

Я же подумал, что к концу лета, здесь уже будут немцы. Возможно, именно на этом лугу встанет немецкий обоз или батарея. Сено, которое мы сейчас косим, достанется оккупантам и пойдёт на корм их лошадям.

Мысль обожгла. Я сжал черенок косы до побелевших костяшек, и усилием воли заставил себя расслабить хватку, продолжив работать.

После обеденного перерыва я отпросился у Кольцова на час раньше, сославшись на головную боль. Бригадир кивнул без возражений, и я пошёл к деревне, но вместо дома свернул к лесу. Мне нужно было побыть одному, привести мысли в порядок.

Дорога к холму, который я присмотрел в воскресенье, заняла двадцать минут быстрым шагом. Я поднялся на вершину, сел под сосной, спиной к шершавому стволу, и достал тетрадку. Огрызок карандаша за эти дни укоротился вдвое, нужно было экономить грифель, но записать требовалось многое.

Я подвёл итоги разведки за прошедшие четыре дня. Информации набралось достаточно, чтобы выстроить рабочую картину.

Население деревни Залесье насчитывало примерно сто шестьдесят человек. Из них мужчин призывного возраста, от восемнадцати до пятидесяти, оказалось около двадцати пяти человек. Восемь из них должны были уйти на сборы двадцатого июня. Остальных мобилизуют в первые дни войны.

К концу июня в деревне останутся только женщины, старики, дети и несколько мужчин, негодных к службе по здоровью.

Из транспорта в деревне имелось лишь семь колхозных лошадей и полуторка, которую Иваныч, числящийся механиком, пока не починил, а также шесть телег, не считая ручных тележек.

При эвакуации на этом транспорте можно вывезти детей, стариков и минимум припасов, взрослые пойдут пешком.

Идти придётся на восток, через лес, к тракту на Ржев. Тридцать километров до Белого, а оттуда можно попытаться добраться до железной дороги, однако, к моменту, когда немцы подойдут к Бельскому району, дороги, скорее всего, будут забиты отступающими войсками и беженцами.

Немецкая авиация будет штурмовать колонны на дорогах, поэтому, я считал, что безопаснее двигаться лесными тропами, но тогда путь станет длиннее вдвое, а то и втрое, а скорость передвижения с детьми и стариками упадёт до десяти-пятнадцати километров в день.

С продовольствием тоже были проблемы.

В колхозном амбаре хранилось зерно, но оно принадлежит государству, трогать его было нельзя. У каждого двора имелся свой огород, к июлю должна появиться ранняя картошка, это уже хорошо.

Муки в деревне было немного, хлеб пекли из того, что получали за трудодни. Соль, спички, керосин привозили из района и распределяли через сельпо, поэтому создать незаметно продовольственный резерв, было невозможно.

На счет оружия тоже всё было плохо. У Степаныча в сейфе наверняка имелось охотничье ружьё, может, у кого-то из стариков была припрятана берданка или даже трёхлинейка, оставшаяся с Гражданской, но это в лучшем случае два-три ствола на всю деревню. При столкновении с немецким подразделением, это означало верную гибель.

По мере того, как картина складывалась, становилось очевидно, насколько безнадёжной выглядела ситуация с точки зрения классического военного планирования. Не было ни ресурсов, ни оружия, ни подготовленных людей, ни времени.

Был только шестнадцатилетний подросток с памятью боевого офицера, сидящий на лесном холме посреди Смоленщины в июне сорок первого года.

Я закрыл тетрадку, убрал в карман и какое-то время просто сидел на вершине холма, глядя на поля, ленты просёлочных дорог, деревни, расположенные в долине и реку, петляющую среди ивняка.

Перед глазами предстала картина, как через месяц-полтора по одной из этих дорог пойдут бронемашины с крестами на бортах, по полям протянутся линии окопов, в лесу загрохочут взрывы, а небо прочертят трассы зенитного огня.

Воображение разыгралось не на шутку, сердце заколотилось в груди сбиваясь с ритма, во рту пересохло.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

Оставалось примерно четыре-пять недель от начала войны до прихода немцев, в которые нужно было решить, что мне делать дальше.

Спускаясь с холма, я принял решение, которое зрело во мне последние два дня. Окончательно оно кристаллизовалось именно здесь, среди старых сосен, на ветру, пахнувшем смолой и болотной сыростью.

Я не пойду в военкомат, по крайней мере, не в первые дни войны.

Логика была следующей. В первые недели мобилизации будет царить хаос, людей станут сгонять на сборные пункты, формировать маршевые роты, грузить в эшелоны и отправлять на фронт. Необученное, плохо вооружённое пополнение бросят в бой с ходу и без подготовки.

Я знал, что потери в маршевых ротах первых месяцев войны были чудовищными. Я рисковал бессмысленно погибнуть в первом же бою, вместе с сотнями таких же мобилизованных, и тогда мои знания, мой опыт пропали бы впустую.

Разумнее было остаться, дождаться, пока фронт перекатится через этот район, а потом действовать по обстановке. Партизанское движение на Смоленщине развернётся к осени сорок первого.

К этому моменту в лесах будет много окруженцев, отставших от своих частей красноармейцев и командиров, которые станут основой будущих отрядов. Среди них найдутся и молодые лейтенанты, растерявшие людей и нуждающиеся в любой помощи. Вот тогда мои навыки будут востребованы, тогда я смогу принести максимальную пользу.

А до тех пор моя задача сводилась к простым вещам: спасти семью, подготовить базу в лесу, заготовить минимум припасов, дождаться подходящего момента.

План по-прежнему содержал массу неизвестных, но в нём появилась чёткая последовательность действий, а для военного человека это уже половина успеха.

Домой я вернулся к ужину. Екатерина покосилась на мои грязные сапоги и траву, налипшую на штаны, но промолчала. За столом сидела Наташка и рисовала что-то огрызком угольного карандаша на обрывке газеты. Я заглянул ей через плечо: домик с трубой, забор, дерево, солнышко с лучиками, типичный детский рисунок, от которого у меня сжалось где-то глубоко внутри.

— Это наш дом? — спросил я.

— Ага, — Наташка подняла на меня глаза, — И мамка вот тут стоит, у забора, а это ты рядом, а это я на качелях.

Качелей во дворе у нас не было, но Наташка нарисовала их, приделав к ветке дерева две линии с перекладиной. Фигурка на качелях была самой маленькой и тщательно раскрашенной.

— Красиво, — произнёс я, улыбнувшись.

Она просияла, по-детски самодовольно, гордясь похвалой старшего брата.

После ужина я снова вышел на крыльцо. Вечер был тихим, безветренным, густой закатный свет заливал деревню медовым сиянием. На лавочке у соседского дома сидели бабы: три женщины разного возраста, одна из которых кормила грудью младенца, прикрываясь краем платка.

Они разговаривали негромко, изредка посмеиваясь, а я смотрел на них и считал дни до войны.

Нужно было прямо завтра начинать подготовку тайника в лесу, куда можно будет складывать соль, спички и консервов, если удастся их раздобыть, или хотя бы сухари.

Место я уже присмотрел, оно находилось на том самом холме, с восточной стороны, где склон порос густым ельником, а под корнями огромной вывороченной ветром ели, имелась естественная ниша, достаточно глубокая, чтобы спрятать котомку.

Проблема заключалась в том, что взять для тайника было практически нечего, мы жили впритык, каждый лишний кусок хлеба был на счету. Унести что-то из дома незаметно означало отнять у матери и сестры, этого я допустить не мог.

Значит, нужно было добыть припасы другим способом, например, поймать рыбу, засолить и высушить. Можно было собирать щавель, другие съедобные растения, которые деревенские дети знали с младенчества.

Всё это требовало времени и усилий, которые придётся распределять между покосом, разведкой и этой заготовительной работой.

Я составил в голове расписание, как составлял бы план операции: утро до покоса рыбалка и сбор ягод, днём покос; вечером разведка местности и работа над тайником. Сон сокращался до минимума, пять-шесть часов. Тело подростка выдержит такой режим, молодой организм восстанавливается быстро.

На следующее утро, в четверг, двенадцатого июня, я встал затемно. Екатерина ещё спала, Наташка посапывала на лежанке.

Я тихо оделся, сунул в карман складной нож из жестяной коробки под кроватью, взял с полки пустую банку из-под монпансье и вышел из дома.

Предрассветный воздух обжигал прохладой, роса серебрилась на траве, восток едва начинал розоветь.

За полтора часа до покоса я обошёл три лесные поляны, известные мне по рассказам Васьки как ягодные места. Земляника действительно поспевала, мелкая, но густая, усыпавшая солнечные пригорки алыми точками.

Я набрал полную банку, около стакана, пускай это было немного, но за неделю ежедневного сбора может накопиться достаточно для сушки.

На обратном пути заглянул к реке. Это место мне указал Васька, течение здесь замедлялось, образуя небольшой затон под нависшими корнями ольхи. Я запомнил это место, вечером можно прийти с удочкой и порыбачить.

Покос продолжался. Каждый день я косил всё лучше и лучше. Тело адаптировалось к нагрузкам, мышцы крепли, а руки становились сильнее. К концу недели Кольцов уже не качал головой, глядя на мою работу, а сегодня даже кивнул, что означало высшую степень одобрения.

Наступила пятница, тринадцатое июня, восемь дней до войны.

Утром, возвращаясь с ягодного сбора, я столкнулся на тропинке с Валей Громовой. Она шла с корзинкой, в которой лежали пучки какой-то травы, перевязанные ниткой. Увидев меня, девочка остановилась и уперев руки в бока, одарила меня подозрительным взглядом.

— Ты что тут делаешь так рано? — поинтересовалась она.

— Ягоды собираю, — я показал банку с земляникой.

Валя наклонила голову, разглядывая содержимое.

— А раньше ты говорил, что сбор ягод это бабское занятие.

— Ну, я изменил своё мнение, теперь вот так не считаю.

— Мишин, — произнесла она неожиданно, — Можно я тебя кое о чём спрошу?

— Спрашивай.

— Ты правда память потерял или притворяешься?

Вопрос был прямым, без уловок. Я мог бы отшутиться или промолчать, но опять выбрал полуправду правду.

— Частично потерял, кое-что помню, многое забыл, но дело даже не в памяти, просто после удара я стал… думать немного иначе.

— Иначе, это как?

Я поискал слова, которые были бы понятны четырнадцатилетней девочке и при этом не выдали слишком много.

— Раньше мне было всё равно, что будет завтра, я жил одним днём, а теперь думаю о будущем.