Покос закончился к шести часам вечера. Солнце уже клонилось к западу, когда Кольцов махнул рукой, подавая сигнал к сбору. Луг остался позади, покрытый ровными рядами подсыхающего сена, которое потом предстояло сгрести в копны.

Я шёл с толпой измученных работников обратно к деревне, едва переставляя ноги. Спина горела огнём, ладони превратились в сплошную рану, прикрытую лопнувшими волдырями, но я дошёл, отработав весь день наравне со взрослыми.

Екатерина встретила меня на пороге, окинула быстрым взглядом с головы до ног. Увидела окровавленные ладони и поджала губы.

— Руки давай сюда.

Она усадила меня на лавку, принесла тазик с тёплой водой, в которую накрошила какой-то травы. Вода сразу окрасилась в коричневый цвет и запахла горьковато, по-аптечному. Когда я опустил руки в тазик, боль сначала усилилась до невыносимости, а затем начала медленно отступать.

— Подорожник с чистотелом, — пояснила Екатерина, — Коркой быстрее покроется, а то ведь завтра опять на покос.

Я кивнул, конечно, опять на покос, и послезавтра тоже, и так каждый день, пока не уберут всё сено.

Наташка крутилась рядом, заглядывая в тазик с любопытством и жалостью.

— Сильно больно, Лёша?

— Терпимо, — произнёс в ответ.

После ужина, который состоял из картофельной похлёбки с луком и куска хлеба, я вышел во двор. Солнце уже зашло за горизонт, но небо было ещё светлым. В воздухе стоял запах скошенной травы, где-то вдалеке заливисто и самозабвенно пел соловей, словно состязаясь с другим, отвечавшим ему из соседнего сада.

Я присел на ступеньку крыльца, достал из кармана тетрадку и огрызок карандаша. Писать было больно, каждое движение пальцев отзывалось жгучим жжением в ладонях, но я упрямо выводил буквы на чистой странице.

План действий на ближайшие дни вырисовывался постепенно. Во-первых — я должен продолжить изучение местности, найти тайники для припасов и наметить маршруты отхода в лес. Во-вторых — попытаться создать хотя бы минимальный запас продовольствия. Задача почти невыполнимая при нашей бедности, но попытаться стоило. В-третьих — в первый же день войны отправиться в военкомат.

Последний пункт был самым рискованным. Идти в Белый придётся пешком, это примерно тридцать километров по просёлочной дороге. Справку из сельсовета нужно будет как-то изменить, добавив себе хотя бы один год. В хаосе первых дней мобилизации проверять документы особенно тщательно не станут. Впрочем, тут как повезёт.

— Что пишешь? — послышалось за спиной, и я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

На крыльце стоял Васька Столяров и с интересом заглядывал мне через плечо.

— Так, кое-какие заметки, — произнёс в ответ, быстро закрыв тетрадку, — Память тренирую, Кузьмич сказал полезно.

Васька плюхнулся рядом, и вытащив из кармана горсть сушёной рыбы, протянул мне.

— На, пожуй, вчера с батькой наловили, мамка насушила.

Рыба была солёной и жёсткой, но после дня работы на покосе показалась деликатесом. Мы сидели молча, жевали вяленых ельцов и смотрели, как над деревней сгущаются сумерки.

— Лёшка, — начал Васька после долгого молчания, — А ты правда ничего не помнишь? Ну, совсем ничего?

— Кое-что помню, обрывками, как во сне.

— А меня помнишь? — произнёс Столяров и по-детски шмыгнул носом, — Мы же с малолетства дружим. Я тебе в первом классе за то, что ты мою лягушку из банки выпустил, в нос заехал. Мария Павловна нас обоих в угол поставила.

Я покачал головой.

— Не помню, Вась, извини.

Он вздохнул и почесал рыжую макушку.

— Странно это всё, другой ты какой-то стал, совсем взрослый. Батька мой тоже говорит, мол, смотрит Лёшка Мишин теперь, как мужик, а не как пацан.

Я напрягся, если даже отец Васьки, заметил перемену, значит, маскировка моя была далека от совершенства.

— Это пройдёт, — произнёс я, стараясь говорить беззаботно, — Кузьмич обещал.

— Ага, пройдёт, — Васька явно не был убеждён, но спорить не стал, — Слушай, а давай завтра после покоса на речку сбегаем, искупаемся, рыбы половим? Я червей накопаю.

— Посмотрим, как силы будут.

— Да ладно тебе! Раньше ты первым на речку звал, каждый день купались, пока лёд не встанет.

Я молчал на мгновение.

Каждое слово Васьки было ещё одним штрихом к портрету настоящего Алексея Мишина, который был весёлым, подвижный парнем, любителем рыбалки и купания, заводилой мальчишеской компании, и являлся полной противоположностью меня.

— Ладно, — произнёс я наконец, — Попробуем сбегать.

Васька просиял и радостно хлопнул меня по плечу.

— Вот это правильно! А то сидишь здесь, как старый дед, думы думаешь. Нам ещё жить да жить!

— Ага, тринадцать дней, — проворчал себе под нос

— Чего? — не расслышал — Столяров.

— Да нет, это я так, мысли вслух.

— Странный ты, — в очередной раз выдал Васька, а смотрел на рыжего пацана и думал о том, что беззаботное детство этого паренька скоро закончится навсегда.

Когда Столяров ушёл, я вернулся в дом. Екатерина уже укладывала Наташку спать, напевая вполголоса какую-то колыбельную. Мелодия была простая, из тех, что передаются из поколения в поколение в русских деревнях. Я прошёл в свою каморку, упал на кровать не раздеваясь, и закрыл глаза.

Сон не шёл, тело гудело от усталости, но мозг продолжал работать, подкидывая варианты дальнейших действий один за другим, только вот ни один из них мне не нравился.

А потом я вспомнил один эпизод из чеченской кампании. Зима двухтысячного года, Шали, предгорья. Мы потеряли связь с разведгруппой, ушедшей в рейд по тылам боевиков. Группой командовал старший лейтенант Сашка Каверин, двадцатипятилетний пацан из Рязани, только что из училища. Связи не было трое суток. Начальство уже списало группу, начали готовить документы о пропаже без вести.

На четвёртый день Сашка вышел на связь. Группа не только выжила, но и провела успешную разведку, засекла крупный склад боеприпасов и навела на него авиацию.

Когда я спросил, как необстрелянный лейтенант сумел провести операцию, которая оказалась не по зубам опытным офицерам, Сашка ответил просто: у меня в группе был сержант Бабаев, товарищ майор, старый волк, две войны за плечами. Я просто слушал, что он говорит, и делал так, как он советует.

Сержант Бабаев. Я помнил его, невысокий, сухощавый дагестанец лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и спокойными, внимательными глазами. Он погиб через год в Грозном, прикрывая отход своего отделения.

Мысль начала обретать форму. Мне не обязательно было самому становиться командиром. Зачем, если достаточно найти молодого, необстрелянного лейтенанта, из тех, кого выпустят из училищ досрочно и бросят в пекло без подготовки, и стать при нём тем самым сержантом Бабаевым, который станет подсказывать правильные решения. Формально командовать будет лейтенант, а вот на деле…

План был несовершенный, но при этом нравился мне всё больше и больше.

Я заснул под самое утро, когда небо за окном уже начало светлеть, а петух готовился к своей ежедневной побудке.

Спал плохо, мне снились странные сны. Сначала приснилась сирийская пустыня, которая смешивалась со смоленским лесом, затем я увидел Женю Лукьянова, идущего по деревенской улице в бронежилете и каске, а потом Ваську Столярова, который сидел за пулемётом в кузове Тигра.

Проснулся я от того, что Екатерина тормошила меня за плечо.

— Вставай, соня, на покос пора, — с улыбкой проговорила мать.

Второй день покоса дался мне легче, тело начало привыкать к ритму работы, а мозоли на ладонях покрылись плотной коркой.

К полудню мы скосили весь дальний луг. Кольцов распорядился начать сгребать сено в копны.

Копна должна была быть сложена так, чтобы дождь скатывался по внешнему слою, не проникая внутрь. Вершину следовало уплотнить, а основание оставить рыхлым для проветривания.

Рыженькая девочка, которую звали Валя Громова, та самая, что дала Алексею Мишину учебник по арифметике, сейчас работала рядом со мной. Она ловко управлялась с граблями, её копны получались ровными и аккуратными, а вот мои выглядели кривобокими и растрёпанными.

— Ты не так делаешь, — произнесла Валя, подойдя ко мне, — Смотри, как нужно.

Девчонка показала, как правильно укладывать сено, чтобы копна держала форму. Я повторил, стараясь копировать каждое движение, получилось немного лучше, но всё равно кривовато.

— Ты раньше это хорошо умел делать, — заметила Валя, — В прошлое лето твои копны даже Кольцов хвалил.

— Я после удара многое забыл, — отговорился привычно.

Девчонка прищурилась, пристально посмотрев на меня. В её карих глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но Валя промолчала.

Во время обеденного перерыва я отошёл от общей группы, и сев под дальней ивой, достал тетрадку, принявшись делать пометки.

— Опять пишешь? — раздался голос откуда-то сверху.

Вскинул голову и встретился взглядом с Петькой Зуевым, который стоял надо мной, жуя травинку. В его маленьких глазах читалось любопытство пополам с подозрительностью.

— Память тренирую, — произнёс в ответ.

— Дай глянуть.

— Нечего там смотреть, каракули одни, и вообще, ты чего подкрадываешься, меня чуть кондратий не хватил.

— Больно надо, — фыркнул парень,

Петька присел рядом на корточки, попытавшись заглянуть в тетрадь через плечо, но я быстро захлопнул её, спрятав в карман.

— Чего ты такой скрытный стал? — поинтересовался он, — Раньше у тебя секретов не было.

— Раньше у меня и память нормальная была, — парировал я.

Петька хмыкнул, но отстал. Мы сидели молча, глядя на луг, где бабы продолжали сгребать сено в копны. Картина была почти идиллической: мирный летний день, крестьянская работа, которой занимались здесь столетиями. Трудно было поверить, что через двенадцать дней это всё превратится в прифронтовую полосу.

— Слышал, немцы с англичанами дерутся? — вдруг спросил Петька.

Я насторожился.

— Откуда узнал?

— Батька мой вчера из района приехал, там в конторе радио слушал. Говорят, немцы Крит захватили, десант высадили. Англичане отступили.

Воздушно-десантная операция вермахта «Меркурий», которая проходила с 20 мая по 31 мая тысяча девятьсот сорок первого года. Новости пришли с запозданием или просто Петька об этом услышал спустя несколько дней. Если всё так, то значит, история идёт по известному мне руслу. Это одновременно успокаивало и пугало.

— А у нас с немцами договор, — добавил Петька, — Батька говорит, Сталин с Гитлером договорились не воевать.

— Договоры нарушают, — произнёс осторожно.

Петька повернулся ко мне и прищурился.

— Ты думаешь, война будет?

Вопрос повис в воздухе. Я мог бы рассказать, что совсем скоро начнётся самая страшная война в истории России, что немцы дойдут до Москвы, погибнут миллионы, но я в очередной раз промолчал, потому что шестнадцатилетний деревенский паренёк не мог знать ничего подобного.

— Не знаю, Петька, может, будет, а может и нет.

Он кивнул, удовлетворённый моим уклончивым ответом, и поднявшись на ноги, отряхнул штаны.

— Ладно, пойду работать, а то Кольцов заругает.

После покоса, как и обещал Ваське, я пошёл с ним на речку. Мы взяли простые, самодельные удочки с поплавками из гусиного пера и выстроганным из дерева удилищем. Васька нёс банку с червями, выкопанными за сараем. Всю дорогу Васька болтал без умолку, рассказывая про рыбалку, про школу, и про то, как осенью мы пойдём за грибами.

На берегу Вазузы, в месте, где река делала поворот, образуя небольшую заводь, закинули удочки. Клёв сегодня был слабый, за час поймали трёх ельцов и одного пескаря. Васька расстроился, ругал погоду, место, червей.

— В прошлый раз на этом самом месте десяток выловили! — возмущался он, — Что за напасть такая?

Я молчал, глядя на тёмную воду, по которой плыли редкие листья и думал о том, что через месяц-полтора эту речку будут форсировать немецкие части, а в лесу развернутся бои. Васька, возможно, так и не дождётся осени, чтобы пойти за грибами.

— Лёшка, ты чего молчишь? — пацан толкнул меня локтем, — Рыба не клюёт, так хоть искупаемся!

Он скинул рубаху, штаны и с разбегу прыгнул в воду. Холодные брызги долетели до меня. Васька вынырнул, отфыркиваясь, его рыжие волосы прилипли ко лбу.

— Давай же! Вода тёплая!

Я разделся и осторожно вошёл в воду. Тело шестнадцатилетнего мальчишки было худым, немного угловатым, с выступающими рёбрами и острыми лопатками, совсем не похожее на моё: мускулистое и привычное к нагрузкам и покрыто шрамами.

Вода оказалась действительно тёплой. Я поплыл вдоль берега неторопливым брассом, чувствуя, как усталость уходит из мышц. Васька плавал рядом, ныряя и пуская пузыри.

— Помнишь, как мы в прошлое лето наперегонки до того берега гоняли? — крикнул он, — Ты тогда выиграл, но я почти догнал!

— Не помню, — ответил осторожно.

— Давай сейчас! На спор!

— На что спорим?

— Кто проиграет, завтра мою долю работы делает!

Усмехнулся.

Наивный мальчишка, он не знал, что я в своё время сдавал норматив по плаванию на отлично, и что в Рязанском училище нас гоняли в бассейне до изнеможения.

— Давай, — согласился с радостью.

Мы встали у берега, Васька весь подобрался, готовясь к рывку, а я, наоборот, расслабился.

— Раз, два, три! — громко крикнул Столяров и бросился в воду, я тут же последовал за ним.

Васька со всей силы, загребал руками, поднимая фонтаны брызг, а я плыл спокойно и размеренно, стараясь беречь силы. Через треть дистанции мой друг начал выдыхаться, а ещё через половину я его обогнал и быстро ушёл вперёд, добравшись до противоположного берега на добрых пять метров раньше.

Васька приплыл, тяжело дыша, и посмотрел на меня с изумлением.

— Как это у тебя получилось?

— Не знаю, — пожал плечами.

Мы выбрались на берег и упали на траву, подставляя тела вечернему солнцу. Я видел, как Васька часто дышал, и как его грудная клетка ходила ходуном.

— Знаешь, Лёшка, — произнёс он с небольшой обидой, — Раньше ты бы мне специально поддался, чтобы я не расстраивался, а сейчас…

Я не ответил, просто лежал и смотрел на небо, по которому медленно плыли редкие облака, думая о том, что у этого мальчишки на детство осталось всего двенадцать дней, а потом мир рухнет, и ему придётся быстро повзрослеть.

Домой мы вернулись к закату. Екатерина встретила меня на пороге и недовольно поджала губы.

— Опять весь мокрый, так и простудиться недолго, — проворчала она, — Беги быстро, переодевайся.

— Мам, лето же, — ответил я машинально и сам удивился, как естественно прозвучало это слово.

Женщина посмотрела на меня странно, а потом улыбнулась. Впервые за эти дни я увидел её настоящую улыбку.

— Лето, — повторила она, — Это да, лето.

За ужином Наташка рассказывала, как помогала Марье Столяровой, доить корову. Девочка говорила возбуждённо, размахивая руками и изображая, как корова пыталась лягнуть подойник.

— А потом я как крикну на неё, а она как замычит! Тётя Маня сказала, что хорошая из меня доярка выйдет!

Екатерина слушала дочь с улыбкой, иногда кивая, а я смотрел на простые, радостные лица, и думал о том, что должен их спасти, придумать, как вывести Екатерину с Наташкой Должен придумать, как вывезти их отсюда до прихода немцев или хотя бы убедить уйти в лес, когда начнутся бои.

После ужина я вышел во двор, и сев на поленницу, задумался. Спать не хотелось, поэтому я с упоением вдыхал вечерний воздух и смотрел на проплывающие в потемневшем небе облака.

— Алёша! — долетел до моих ушей детский голос, вырывая из вороха мыслей.

Я обернулся, Наташка стояла в дверях и тёрла глаза кулачками.

— Что случилось, маленькая?

— Мне сон страшный приснился, можно я с тобой посижу?

Я подвинулся, и девочка устроилась рядом, прижавшись ко мне боком.

— Что за сон?

— Не помню, но было очень страшно.

— Теперь всё хорошо, я рядом, — подбодрил малышку и приобнял за плечи.

Девочка кивнула, прижалась ко мне теснее и мгновенно засопела, заснув прямо так, сидя. Я осторожно поднял её на руки, и отнеся в дом, уложил на лежанку.

Ночью я долго не мог уснуть. План с военкоматом казался всё более призрачным.

Может быть, правильнее остаться здесь и попытаться организовать эвакуацию деревни или хотя бы своей семьи?

Только вот как убедить людей бросить дома и хозяйство? На основании чего, предчувствия шестнадцатилетнего подростка? Они не поверят, станут тянуть до последнего, пока немецкие танки не покажутся на горизонте, а тогда будет поздно.

Друзья, не жалейте лайков, это очень мотивирует писать быстрее и лучше.