Понедельник начался с мелкого, тёплого, по-летнему ленивого дождя, который зашуршал по тесовой крыше ещё до рассвета и продолжал лить, когда я проснулся.

Капли стучали по подоконнику с мягким, убаюкивающим стуком, и несколько секунд после пробуждения я лежал неподвижно, вслушиваясь в этот звук и пытаясь вспомнить, где нахожусь.

Тело привычно собралось, мышцы напряглись в ожидании сигнала тревоги, рука в очередной раз скользнула к бедру ища оружие, рефлекс, который видимо, будет преследовать меня ещё очень долго.

Потом я вспомнил, всё, что произошло и поморщился, вновь прислушиваясь к звукам.

За перегородкой уже гремела заслонка печи, Екатерина хлопотала с ухватом, двигая чугунки. Наташка спала на лежанке, подтянув к подбородку колени. Я сел, растёр лицо ладонями и прислушался к собственному телу.

Голова была ясной, шишка на затылке почти рассосалась, лишь при надавливании отзываясь тупой болью. Тело чувствовалось отдохнувшим, мышцы пружинили, суставы работали мягко и без хруста. Шестнадцать лет — это такой возраст, когда организм восстанавливается со скоростью, которую взрослый человек воспринял бы как чудо.

Вчерашнее воскресенье я провёл в странном состоянии раздвоенности, тело бездельничало, выполняя предписание Кузьмича о покое, а мозг работал в штабном режиме, выстраивая схему действий на ближайшие две недели.

Результат оказался обескураживающим, ни один из моих планов при ближайшем рассмотрении не выдерживал проверки на реальность. Предупредить высшее руководство страны невозможно, да и убедить деревенских эвакуироваться до начала войны бессмысленно.

Создать продовольственный запас в условиях, когда каждый кусок на счету, тоже не выйдет, а вот разведать маршрут отхода полезно, но недостаточно.

Я натянул сапоги, вышел в горницу, и умывшись, сел за стол. Екатерина поставила передо мной миску пшённой каши, кружку молока и кусок хлеба.

— Покос сегодня, — произнесла женщина, не оборачиваясь от печи, — Степаныч с утра пораньше послал Гришку Пятакова за подводой. На лугу за Вазузой будут косить, бабы ворошить, мужики махать. Тебя Кольцов просил на вилы поставить, если голова позволит.

— Позволит, — ответил не раздумывая.

Екатерина обернулась и внимательно посмотрела на меня. Во взгляде промелькнуло что-то, чему я пока не мог подобрать точного определения, что-то среднее между одобрением и тревогой.

— Поешь плотнее, покос работа тяжёлая, даже на вилах.

Я доел кашу, и подобрав остатки коркой хлеба, допил молоко. Тело требовало калорий, молодой организм сжигал энергию с жадностью, которую невозможно было насытить двумя скудными порциями в день. Постоянное ощущение полуголода стало для меня привычным, как в прежней жизни привычной была боль в пояснице и хруст в коленях.

Я вышел на крыльцо. Дождь прекратился, тучи расходились, обнажая полосы голубого неба. Воздух после дождя пах так густо и сильно, что казалось, его можно пить: мокрая трава, земля, цветущая черёмуха в палисаднике, навоз из сарая — всё смешивалось в плотный, живой аромат, от которого слегка кружилась голова.

В двадцать первом веке я давно перестал замечать запахи. Городской воздух, казармы, бронемашины, сирийская пыль, всё это притупило обоняние до минимума.

Сейчас же, нос различал десятки оттенков, я ощущал, как кто-то топит баню берёзовыми дровами, в чьём-то дворе жарят лук, и что на ближнем лугу зацвёл клевер.

Деревня уже проснулась. По улице двигались бабы с вилами на плечах и перекликаясь негромкими голосами. У правления стояла подвода, запряжённая мохнатой рыжей лошадкой, а на телеге лежали связки кос и ворох мешковины.

Рядом с подводой топтался Кольцов.

Я с любопытством посмотрел на Степана Ильича. Бригадир оказался молодым, жилистым мужиком с обветренным загорелым лицом, в заношенной гимнастёрке без погон, которая была перетянута на поясе армейским ремнём. Он увидел меня и махнул рукой.

— Мишин, иди сюда! Вилы бери, вон те, с короткой ручкой. Пойдёшь на луг с бабами, будешь ворошить, что мужики накосят. Справишься?

— Справлюсь, — произнёс в ответ.

Кольцов окинул меня оценивающим взглядом, задержался на моих руках, на худых плечах, торчавших из великоватой рубахи, и еле заметно покачал головой, но в деревне, где каждая пара рук на счету, выбирать не приходилось. Впрочем, насколько я мог узнать, Алексей Мишин несмотря на свою худобы был сильным парнем и от работы никогда не отлынивал.

— Смотри, если плохо станет, скажи. Сядешь в тенёк, никто слова дурного не скажет.

Я кивнул, взял вилы и присоединился к группе, которая двигалась по дороге к мосткам через Вазузу.

Группа состояла из шести баб разного возраста, двух мужиков не считая бригадира, ещё пары стариков с косами и четырёх подростков: трёх девочек примерно лет четырнадцати и крепкого, коренастого парня моего возраста, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Парень посмотрел на меня исподлобья, кивнул коротко, но без улыбки.

— Петька Зуев, — шепнула мне рыженькая девчонка с россыпью веснушек на курносом носу.

Видимо, предполагала, что после удара я мог забыть имя соседского парня.

— Спасибо, — шепнул в ответ.

Девочка улыбнулась и побежала вперёд, догоняя подружку.

Петька Зуев, это имя мелькало в дневнике Алексея Мишина, но в каком контексте я точно не помнил.

Кажется, Васька упоминал его позавчера, когда рассказывал про рыбалку. Петька оспаривал какой-то Васькин рассказ о плотве. Возможно, соперник или просто сосед. Я решил держаться настороже.

Луг за рекой оказался широким, пологим и длинным, тянущимся от берега до кромки леса метров на триста. Трава, напитанная утренней влагой, стояла высокая, по пояс взрослому человеку. Среди неё пестрели ромашки, васильки и какие-то розовые цветы, которым я не знал названия.

Над лугом гудели шмели, перелетая с цветка на цветок, и это гудение, вместе с запахом мокрых трав, создавало ощущение такого покоя, что на мгновение мне показалось физически невозможным, что через две недели привычный мир перестанет существовать.

Кольцов, два старика и двое мужиков начали косить. Я никогда раньше не видел ручного покоса вживую. Пару раз смотрел по телеку в старых фильмах, да читал описания в книгах.

Косы двигались ритмично и размашисто, их длинные, остро отточенные лезвия шли полукругом у самой земли, срезая траву с характерным сочным звуком.

— Вжих, вжих, вжих, — разносилось по округе.

Трава ровно ложилась рядами. За каждым взмахом оставалась полоса скошенной стерни шириной в метр-полтора.

Моя задача была намного проще. Я должен был ходить следом за мужиками и ворошить вилами скошенную траву, переворачивая её таким образом, чтобы она сохла равномерно. Работа казалась нетрудной, пока я не начал её выполнять.

Через полчаса я понял, что сильно ошибался. Вилы оказались на удивление тяжелыми, а я слишком неприспособленным к такой работе. Необходимо было наклоняться, и поддевая траву зубьями, переворачивать пласт, укладывая его ровно, чтобы солнце и ветер просушили сено со всех сторон.

Бабы делали это легко, почти играючи, их руки совершали выверенные, отточенные годами движения, а вот мои ладони, привыкшие к автомату и компьютерной мышке, к рулю бронемашины, но никогда не державшие вил на покосе, двигались неуклюже, с лишним напряжением, тратя вдвое больше энергии на каждое движение.

Спина заныла через сорок минут, через час начали гореть ладони. Нежная кожа мальчишеских рук не выдерживала трения о шершавую деревянную ручку.

Через полтора часа я почувствовал, что мокрая от пота рубаха прилипла к телу, ноги в кирзовых сапогах вспотели, а в голове начал нарастать тупой, монотонный гул.

Организм протестовал, но я, сцепив зубы, продолжал работать, потому что останавливаться было нельзя. Рядом работали бабы в два раза старше меня, и ни одна из них даже не думала жаловаться.

Рыженькая девочка, которая подсказала мне имя Петьки Зуева, ворошила сено в соседнем ряду. Двигалась она легко и ловко, без видимого усилия, и время от времени бросала на меня быстрые, любопытные, чуть встревоженные взгляды.

Я поймал один такой взгляд и кивнул в ответ, старательно изображая бодрость. Не хотелось выглядеть перед девчонкой слабаком. Получилось, видимо, неубедительно, потому что рыжуля нахмурилась и отвернулась.

Перерыв объявили ближе к полудню. Бабы расселись на краю луга, расположившись под тенью деревьев, которые росли вдоль берега Вазузы, и достав из котомок узелки с едой, приступили к обеду. Мужики курили, сидя чуть в стороне, и о чем-то тихо разговаривали. Кольцов споро точил косу бруском.

Я уселся под раскидистой ивой, и привалившись спиной к стволу, достал свой кусок хлеба. Руки дрожали от усталости, а ладони покрылись мозолями, одна из них уже лопнула, обнажая розовую, чувствительную кожу. Было больно, но я не обращал на эту боль внимания. Знал, что через неделю ежедневной работы ладони загрубеют, привыкнув к деревенскому труду.

Я жевал хлеб и смотрел на Кольцова, который сосредоточенно точил косу, не поднимая головы. Бригадир был одет в армейскую гимнастёрку, и я сделал вывод, что он раньше служил, а значит, попадал под категорию запасников, которых вызывали на учебные сборы, до которых осталось всего четыре дня.

Мысль, которая ворочалась у меня в голове со вчерашнего вечера, и только сейчас приняла чёткие очертания.

Сборы запасников должны были пройти двадцатого июня в Бельском районном военкомате.

Я отложил хлеб и откинулся затылком на шершавую кору ивы, прикрыв глаза. Мысль требовала тщательного анализа, потому что она была одновременно безумной и логичной.

Безумной, потому что мне всего лишь шестнадцать лет и по всем критериям, я не подлежал призыву.

Логичной, потому что через две недели начнётся война, и военкоматы захлебнутся в потоке мобилизуемых, а мои знания и навыки окажутся нужнее в рядах армии, чем в деревне, откуда я всё равно ничего не смогу изменить.

Нужно было добраться до Белого и попроситься на сборы добровольцем. Возраст, разумеется, являлся проблемой, до восемнадцати мне оставалось ещё два года. Военком посмотрит на моё мальчишеское лицо, на тонкие руки, на справку из сельсовета с датой рождения и отправит домой, к мамке, однако…

Я перевернул мысль другой стороной, как переворачивал сено вилами, чтобы просохло равномерно, чтобы увидеть то, что было скрыто. Военкоматы предвоенного образца работали в условиях, которые через несколько недель изменятся кардинально.

Сейчас шли плановые учебные сборы, списки, повестки, сверка документов, а через тринадцать дней, начнётся мобилизация, хаос, колоссальный поток людей, нехватка командиров на всех уровнях, от взводного до батальонного, и уже через месяц красной армии придётся отступать, наши понесут чудовищные потери, которые заставят брать всех, кто способен держать в руках оружие.

В первые дни мобилизации, когда военкоматы работали круглосуточно, пропуская через себя тысячи человек, учётные карточки терялись, а требования к возрасту и состоянию здоровья смягчались час от часа, я мог попробовать поступить в ряды Советской Армии.

Я знал из истории, что в то время так делали тысячи подростков. Они приписывали себе пару лет, подделывали справки и врали о возрасте на призывных пунктах.

К сожалению, многие из них погибли в первые же недели. Мне это не грозило, так как за плечами стояла военная академия и двадцать лет боевого опыта. Проблема заключалась в другом, в том, что весь этот опыт находился сейчас в голове шестнадцатилетнего мальчишки, которого никто не станет слушать.

— Лёшка, ты как, живой? — Петька Зуев плюхнулся рядом, вытянув ноги в стоптанных ботинках.

Парень жевал луковицу, откусывая от неё, как от яблока, и казалось, совершенно не замечал горечи.

— Живой, — ответил я, выныривая из своих мыслей.

— А чего бледный такой, устал?

— Есть немного.

Петька снисходительно хмыкнул, правда сделал это без злости, даже с неким сочувствием.

— Раньше ты был крепче. Мы же с тобой в прошлое лето вместе на покосе стояли, ты два дня без продыху вилами махал, ещё и бегал в обед на речку, чтобы искупаться.

— После удара сил поубавилось.

— А-а, — протянул Петька, — Ну да, наверно. Говорят, ты вообще ничего не помнишь? — поинтересовался он.

— Память помаленьку возвращается, — произнёс в ответ.

Петька повернулся ко мне, и я впервые смог увидеть его маленькие, тёмно-карие глаза вблизи, которые глядели на меня с неожиданной для деревенского парня цепкостью. Он рассматривал меня так, как разглядывают незнакомца, которого встретили в знакомом месте.

— Ты какой-то другой стал, Мишин, — произнёс он медленно, — Раньше балагурил без умолку, анекдоты травил, дурачился, а сейчас сидишь, молчишь как мышь и глазами зыркаешь, будто высматриваешь чего-то, как батька мой, когда он с финской вернулся. Ну, до того, как его в район на завод забрали.

Я внутренне вздрогнул.

Наблюдательный парень. Зуев сумел уловить то, что не уловила Екатерина, заметил произошедшее во мне изменение, которое не объяснишь простым ушибом головы.

Сравнение с отцом, вернувшимся с финской войны, было пугающе точным. Петька неосознанно распознал во мне взгляд человека, побывавшего на войне. Дети и подростки видят такие вещи интуитивно, просто чувствуют.

— Голова, Петька, — произнёс я, тихонько постучав указательным пальцем по своему виску, — Кузьмич сказал, должно пройти.

— Ну, может и пройдёт, — пацан пожал плечами и снова откусил от луковицы, — А помнишь, как мы с тобой зимой на лыжах до Горелого ручья бегали? Кто первый пришёл?

Ответа я не знал, пришлось импровизировать.

— Лыжи помню, ручей помню, а вот подробности как в тумане.

— Я первым пришёл, — Петька усмехнулся, — На целых пять минут раньше тебя. Ты тогда злился, говорил, что у тебя крепления слабые, а крепления нормальные были, ты просто косолапишь, когда толкаешься.

— А батька твой, что рассказывал про финскую? — резко сменил я тему разговора, стараясь звучать по-мальчишески любопытно.

Петька помрачнел, перестав жевать луковицу.

— Мало рассказывал, токо то — что холодно было и снегу по пояс, а валенок не хватало, и что финны стреляли из-за каждого дерева, ты их не видишь, а они тебя видят. Ещё говорил, что командиры молодые были, необстрелянные, приказы отдавали глупые, и из-за этих приказов люди зазря гибли.

Я молча слушал Зуева и молча рассуждал.

Финская война вскрыла множество проблем Красной Армии: слабую подготовку командного состава, отсутствие зимнего обмундирования и неумение воевать в лесной местности, те же проблемы, усиленные в десятки раз, обрушатся на армию через тринадцать дней.

Слова о молодых, необстрелянных командирах совпадали с моими собственными мыслями так точно, что я почувствовал, как непроизвольно начали сжиматься кулаки.

Я знал, что командиров не хватит. Армия, расквартированная у западной границы, понесёт страшные потери в первые недели. Репрессии тридцать седьмого — тридцать восьмого годов выбили из рядов десятки тысяч опытных офицеров. Многие, из тех, кто остался, не обладали навыками ведения современной войны. Младший и средний командный состав являлся ахиллесовой пятой Советской Армии.

Я, подполковник Дронов, мог командовать ротой с закрытыми глазами. Мог спланировать оборону, мог организовать засаду, наладить разведку, выстроить систему огня.

Все эти навыки были при мне, в целости и сохранности, отшлифованные годами практики. Однако, находились внутри тела, принадлежавшему шестнадцатилетнему пацану, которого военком даже слушать не станет, сразу же отправив домой. бы домой по одному взгляду на справку из сельсовета.

Перерыв закончился, и работа возобновилась. Солнце поднялось высоко, начав припекать, а от мокрой травы стал подниматься пар, от которого луг казался покрытым тонкой дымкой. Я ворошил сено, стараясь копировать движения баб, работавших рядом.

Постепенно у меня начало получаться, я нашёл нужный ритм, руки стали двигаться увереннее, без лишних усилий, и я довольно улыбнулся, при этом не переставая думать и анализировать текущую ситуацию.

Допустим, я приду в военкомат, естественно, не сейчас, а когда начнётся мобилизация и требования смягчатся, предположим, мне даже удастся пройти первичный отбор.

Что дальше?

А дальше ничего хорошего.

Меня определят рядовым в маршевую роту, где вручат трёхлинейку, выдадут обмундирование и отправят на фронт в составе пополнения, Мне придётся выполнять приказы тех самых молодых, необстрелянных лейтенантов, о которых говорил отец Петьки, а мои знания и опыт останутся невостребованными.

Это был тупик.

Мне необходима была командная должность, пусть даже самая низшая, позволяющая принимать тактические решения и управлять людьми.

В моей прежней жизни я командовал операциями с участием сотен людей, бронетехники, авиации, артиллерии, а здесь я готов был принять под командование хотя бы десяток человек с винтовками, при условии, что мне дадут возможность этими людьми командовать так, как я умею.

Только вот кто будет слушать шестнадцатилетнего подростка?

Правильно, никто.