Утро воскресенья началось с петушиного крика. Я дёрнулся на кровати и мгновенно сел, рука автоматически потянулась к правому бедру, туда, где в прежней жизни висела кобура с пистолетом. Пальцы сомкнулись на грубой ткани штанов, и несколько секунд я тупо смотрел на свою ладонь, пытаясь понять, что я делаю в деревенской избе.

Петух нагло заорал снова, должно быть, под самым окном моей каморки и я поморщился.

— Вот же, гад пернатый.

Через перегородку доносился шорох, и я понял, что Екатерина уже возилась у печи. Нос уловил запах дыма от разгорающихся поленьев и домашней выпечки. Скорее всего, мать пекла лепёшки из вчерашнего теста.

Я встал, нащупал в полумраке свои кирзовые сапоги, и натянув их на босые ноги, вышел в горницу.

— Доброе утро, мам, произнёс я, зевая.

Екатерина обернулась от печи, отодвинув заслонку чугунным ухватом.

— Доброе, как твоя голова?

— Лучше, почти не болит.

Это была правда. Тело подростка восстанавливалось с поразительной скоростью, которую я давно забыл. В сорок два года ушиб заживал неделю, растяжение — две, а после ночной операции организм приходил в норму сутки, а то и двое. Здесь же одна ночь сна смыла усталость почти полностью.

Мышцы чувствовались упругими, голова была ясной, даже шишка на затылке уменьшилась и почти перестала саднить при прикосновении.

Наташка спала на печи, свесив одну руку с лежанки, её светлые волосы разметались по подушке, рот был приоткрыт, и время от времени она причмокивала губами, как младенец. Я несколько мгновений смотрел на неё, а затем отвёл взгляд.

Умылся у рукомойника, обжигаясь ледяной водой, провёл мокрыми пальцами по лицу, машинально проверяя щетину, и поймал себя на том, что у меня нет щетины, лишь гладкие щёки, да мягкий мальчишеский пушок над верхней губой.

За завтраком, который состоял из пресной лепёшки, кружки молока и печёной картофелины, я осторожно расспрашивал Екатерину о деревенских делах. Говорил мало, больше слушал, направляя разговор в нужное русло.

Екатерина рассказывала охотно. Деревенские женщины, лишённые мужской компании, привыкли разговаривать с детьми как со взрослыми, делиться тревогами и заботами, которые некому больше было поверить. Из её слов я узнал многое.

Деревня насчитывала тридцать семь дворов. Колхоз имени Кирова считался середнячком, не передовиком, но и не отстающим. Председатель Фёдор Степанович Рогов, тот самый Степаныч, руководил колхозом с тридцать четвёртого года, мужик он был крепкий, хозяйственный, бывший унтер-офицер царской армии, прошедший Первую мировую и почти всю Гражданскую.

Бригадиром полеводческой бригады работал Кольцов Степан Ильич, молодой, тридцатилетний, крикливый, но справедливый мужик.

Учительницу в школе, звали Мария Павловна Синицына, та самая, что ругала Алексея Мишина за двойки по арифметике, строгая немолодая женщина, приехавшая в Залесье из Твери в двадцатых годах.

Фельдшерица Анна Ильинична Зотова являлась единственным медицинским работником на три окрестные деревни, уехавшая сейчас в Нелидово к дочери.

Кузнец Тимофей Захарович, которого все звали просто Захарыч, был огромным, молчаливым мужиком, умеющим гнуть подковы пальцами.

Я слушал с искренним интересом, запоминая все подробности.

После завтрака вышел во двор. Хозяйство Мишиных было небогатым и включало в себя избу-пятистенок, рубленную из толстых сосновых брёвен, потемневших от времени, двор огороженный плетнём, за которым располагался огород в три сотки, засаженные картошкой, луком, морковью и капустой.

У плетня стоял покосившийся сарай, в котором обитала рыжая, бородатая коза, с жёлтыми, дьявольски хитрыми глазами. Рядом с сараем находилась невысокая поленница дров, нуждавшаяся в пополнении, имелся курятник на четыре курицы и одного петуха. Колодца своего не имелось, воду все носили из общего, что находящегося на пригорке в центре деревни.

Хозяйство было минимальным, рассчитанным лишь на выживание. Молоко от козы, яйца от кур, овощи с огорода, хлеб из муки, которую Екатерина получала в колхозе за трудодни. Мясо было редкостью, может быть, по праздникам, когда резали курицу.

Денег, судя по всему, у колхозников не имелось, а почти вся продукция шла на государственные поставки.

Нужно было осмотреть окрестности, пройтись как можно дальше, оценить рельеф, определить ключевые точки, наметить пути отхода. Это было особенно важно, ведь когда начнётся война, и фронт покатится на восток, знание местности может оказаться единственным преимуществом.

— Мам, я схожу прогуляюсь немного вокруг деревни, воздухом подышу, — произнёс я, вернувшись в избу.

Екатерина посмотрела на меня укоризненным взглядом, явно собираясь запретить, но в итоге промолчала, видимо что-то в моём лице убедило её, что спорить бессмысленно. Женщина только покачала головой и протянула мне кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу.

— Возьми с собой, перекусишь и на обед не опаздывай.

Я вышел за околицу, огляделся по сторонам и двинулся по дороге, которая вела к лесу. Деревня осталась позади, и я сразу ощутил, как всё изменилось. Не стало слышно голосов деревенских жителей, стука топора, звона железных вёдер и лая собак.

Вокруг была тишина, лишь ветер шевелил листву, да пели заливисто птицы. В Сирии тишины не было, даже в минуты затишья всегда звучал гул моторов, слышались далёкие разрывы и треск раций.

Я неспешно шагал по просеке, запоминая ориентиры, как делал это всегда в незнакомой местности, автоматически отмечая каждую деталь.

Дорога шла через поле, засеянное рожью, молодые зелёные стебли поднимались примерно по колено. За полем начинался густой, смешанный лес, с преобладанием сосны и ели. Подлесок состоял из орешника, бузины и молодых берёзок. Хороший, трудно просматриваемый лес для партизанских действий, с множеством естественных укрытий, овражков и ложбин.

Я углубился в лес по тропинке, которая петляла между стволами, огибая валежник и замшелые камни-валуны. Через полчаса хода вышел к Вазузе, на которую Васька звал меня рыбачить.

Речка оказалась неширокой, метров восемь-десять в ширину, с каменистым дном и тёмной водой. Течение было ленивым, по поверхности плыли травяные стебли, изредка всплёскивала рыба. Берега поросли ивняком и ольхой, которые нависали над водой зелёными шатрами.

Я прошёл вдоль берега вверх по течению, оценивая возможные места переправы. Ведь любая река — это рубеж, препятствие для движения техники и живой силы. Вазуза была слишком мелкой для серьёзной водной преграды, танки пройдут её без затруднений, но для людей, уходящих от преследования, знание бродов могло оказаться жизненно важным.

Я нашёл три места, где глубина позволяла перейти реку, не замочив колени, два каменистых переката и один песчаный брод, обозначенный следами коровьих копыт на берегу. Запомнил ориентиры: у первого переката была расщеплённая молнией старая ива, у второго находился красноватый валун, торчащий из воды.

Дальше на восток лес становился гуще, темнее, начинались заболоченные низины, покрытые мхом и осокой.

Я прошёл ещё с полкилометра и обнаружил лесистый холм с пологими склонами, поросший старыми соснами.

С вершины холма открывался обзор на несколько километров во все стороны. Были видны поля, лента дороги, уходящей на юго-восток к Белому, и даже дымки ещё двух деревень, стоявших в отдалении. Хорошая наблюдательная позиция, отличное место для лагеря. Холм с трёх сторон окружён болотом, подойти незаметно трудно, уйти можно через четвёртый склон, обращённый к лесной чаще.

Я стоял на вершине холма и крутился, запоминая местность. Компаса у меня не было, но определить стороны света по солнцу и мху на стволах деревьев проще простого.

Каждый шаг по этому лесу добавлял мне уверенности. Местность была незнакома, но сам процесс изучения территории, выявление ключевых точек, оценка оборонительного потенциала рельефа, всё это было моим ремеслом, тем, что я делал всю свою сознательную жизнь.

Пусть я находился в чужом теле и другом времени, но мой мозг работал по-прежнему, и знания, накопленные за двадцать лет, никуда не делись.

На обратном пути я прошёл мимо кузницы. Дверь была распахнута настежь, и до моего слуха долетел ритмичный звон металла о металл. Не удержавшись, заглянул внутрь и увидел кузнеца, того самого Тимофея Захаровича, о котором рассказывала Екатерина.

Мужчина тоже заметил меня, поприветствовал кивком головы, но работу прерывать не стал. Я постоял в дверях, наблюдая за его точными, размеренными движениями. Каждый удар молота ложился именно туда, куда нужно, металл послушно менял форму, тянулся и загибался, принимая очертания подковы.

Когда подкова была готова, Захарыч опустил её в бадью с водой, раздалось шипение, в вверх взметнулся столб пара. Кузнец вытер руки о фартук и повернулся ко мне.

— Здорово будь, Лешка. Чего пришёл?

— Да так, просто мимо проходил, — пожал плечами.

— Я слышал, головой ты стукнулся, — произнёс он низким, глухим голосом и усмехнулся — Живой хоть?

— Живой, Тимофей Захарович.

— Ну и добро, — он помолчал немного, разглядывая меня из-под кустистых бровей, — Тебя мамка небось, ищет. Иди домой, нечего тут шляться.

Я кивнул и ушёл, а за спиной возобновился мерный звон молота о наковальню.

Обед прошёл в молчании, Екатерина поставила передо мной миску густой, пшённой каши, сваренной на воде с добавлением козьего молока. Наташка сидела рядом, соскрябывая ложкой кашу со стенок миски и облизывая её с серьёзной сосредоточенностью.

Я ел медленно, вспоминая армейскую столовую, где порции были раза в четыре больше и в состав обеда входили мясо, компот и хлеб в неограниченном количестве. Здесь каждый кусок был на счету.

Постоянный, фоновый голод присутствовал во всём. Это было заметно в том, как Екатерина экономила муку, отрезая от буханки тонкие ломтики, как Наташка выскребала остатки каши из чугунка, в худобе коровы, виденной мною на выгоне, в сухих и обветренных лицах жителей Залесья.

Деревня не голодала в прямом смысле слова, еда была, но её количество постоянно балансировало на грани. Любой неурожай, падёж скота, засуха или ранние заморозки могли столкнуть это равновесие в опасную сторону.

После обеда я уединился в своей каморке и достал из-под кровати жестяную коробку. Вытащил огрызок химического карандаша и тетрадку Алексея Мишина. Последняя запись в дневнике была сделана двадцать восьмого мая, тогда парень описывал рыбалку на Вазузе с Васькой. Они поймали четырёх ельцов и одного окуня. После этой записи оставалось несколько чистых страниц.

Я раскрыл тетрадку на чистой странице, подумал, потом начал писать. Мне было необходимо структурировать свои мысли, зафиксировать информацию, составить план.

Я привык работать с бумагой: в штабе карты, схемы, расчёты, таблицы были основой планирования. Компьютеры и электронные средства — это удобно, но ни один грамотный штабной офицер не откажется от карандаша и бумаги, потому что компьютер может сломаться, а бумага с карандашом работают всегда.

Писал я, разумеется, осторожно, понимая, что тетрадку могут найти. Использовал сокращения, понятные только мне, шифровал ключевые слова, маскировал записи под обычные мальчишеские заметки. Двадцать лет работы с секретными документами оставили привычку обращаться с информацией аккуратно.

Я набросал грубую схему местности, отметил деревню, речку, лес, холм, дорогу, также пометил количество дворов, примерное число жителей и расстояния до ближайших населённых пунктов.

Получалась примитивная, нарисованная химическим карандашом на последней странице школьной тетрадки оперативная карта, которая могла пригодиться через несколько недель, когда решение придётся принимать быстро, и времени на рекогносцировку уже не останется.

Вечером, когда Наташка уснула, и Екатерина начала возиться с козой в сарае, я тихо вышел из дома.

Деревня затихала, собаки стали лаять реже, мычание коров, возвращавшихся с пастбища, стихло, а дымки из труб поредели. У крайнего дома на лавочке сидели двое мужиков и негромко разговаривали, покуривая.

Я прошёл мимо, поздоровался и свернул к правлению.

Репродуктор на столбе молчал, трансляция уже закончилась. Я подошёл к столбу и встал рядом, задрав голову и разглядывая чёрную тарелку радиоточки.

Через этот нехитрый аппарат сюда приходил голос большого мира, передавали московское время, новости, звучала музыка и речи партийных руководителей. и через тринадцать дней голос Молотова произнесёт слова, которые изменят всё.

— Чего стоишь, Лёшка? — окликнули меня сзади.

Я обернулся. На крыльце правления председатель. Степаныч курил, зажав между большим и указательным пальцем тонкую самокрутку, от которой поднималась голубоватая струйка махорочного дыма.

— Воздухом дышу, Фёдор Степанович, голове полезно.

Он спустился с крыльца и подошёл ко мне, внимательно заглянув в глаза. Я выдержал спокойно и прям выдержал его взгляд, как привык выдерживать взгляды начальства, от командира роты до заместителя министра обороны, которого однажды встретил на совещании в Генштабе.

— Мать твоя говорит, ты газетами интересуешься, — произнёс Степаныч. — Раньше тебя от газет тошнило.

— Так удар по голове, Фёдор Степанович. Многое изменилось.

Председатель пожевал ус, как часто это делал.

— Что в газетах вычитал?

— Про сборы запасников прочитал. Вас тоже вызывают?

Степаныч кинул на меня быстрый, острый взгляд.

— С чего ты взял?

— Объявление в «Бельской коммуне», там годы рождения указаны, вы по возрасту подходите.

Степаныч долго молчал, докуривая самокрутку. Выбросил окурок, растёр его каблуком сапога.

— Подхожу, — сказал он наконец, — Меня с Великой войны списали по ранению, но военкомат, видать, про то забыл, но ничего, две недели повоюем с чучелами соломенными и назад.

Он говорил спокойно, уверенно, и я понимал, что председатель действительно так думает. Сборы — обычная процедура, через которую прошло не одно поколение. Ничего тревожного. Страна сильна, армия могуча, Сталин мудр. Война если и случится, то где-нибудь далеко и закончится быстрой победой, такова была вера этих людей, вера, которую через тринадцать дней реальность разобьёт вдребезги.

Я хотел сказать ему, хотел произнести: Фёдор Степанович, через две недели Германия нападёт, немецкие войска пройдут через эти леса к середине лета, деревню нужно эвакуировать, людей нужно спасать.

Слова застряли у меня в горле, готовые сорваться с языка, но я сумел их сдержать.

Нельзя ничего говорить, всё равно не поверит, решит, что удар по голове повредил мне мозги серьёзнее, чем казалось и начнёт расспрашивать.

А что мне ему ответить? О том, что в теле Лёшки Мишина поселилась душа из двадцать первого века?

Бред. Меня точно сочтут сумасшедшим. В лучшем случае, председатель пожмёт плечами и забудет. В худшем — расскажет участковому, а это чревато серьёзными последствиями.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, выбирая слова с осторожностью сапёра, идущего по минному полю, — А если вдруг что случится? Я имею в виду, если вдруг война?

Мужчина повернулся ко мне и некоторое время молча разглядывал. Я заметил, как удивление в его глазах сменилось на настороженность и уважительный интерес.

— С чего ты о войне заговорил? — поинтересовался председатель.

— Газеты читал недавно, там про Европу пишут. Германия уже полмира захватила.

— Ну и что? — Степаныч пожал широкими плечами, — У нас с Германией договор о ненападении, — мужчина осёкся, помолчал пару секунд, а потом добавил: — Слушай, Мишин, ты малец, конечно, башковитый, но голову себе ерундой не забивай. Никакой войны не будет, а если и будет, на то армия есть, на то товарищ Сталин есть. Не бабское и не детское это дело о войне думать.

Мужчина повернулся и зашагал по тропинке к своему дому, а я остался стоять на дороге и смотреть на широкие, чуть ссутуленные плечи председателя, на уверенную, тяжёлую походку пожилого, но крепкого мужчины, который прожил нелёгкую жизнь.