Правление колхоза оказалось одноэтажным бревенчатым строением, которое когда-то, видимо ещё при старом режиме, служило волостной конторой.

Крыльцо здания было широким, с перилами из ошкуренных жердей, а на ступеньках лежал вытертый до дыр коврик из мешковины.

Над дверью красовалась табличка, выведенная красной краской по фанере: «Правление колхоза им. Кирова». Краска облупилась по краям, и буквы выглядели так, словно их обгрызли мыши.

Дверь оказалась приоткрыта. Я заглянул внутрь и увидел просторную комнату с четырьмя окнами, два из которых выходили на улицу, а два вели во двор.

Вдоль стен стояли длинные лавки, у дальней стены располагался массивный письменный стол, заваленный бумагами, за которым никого не было.

На стене висел портрет Сталина в простой деревянной рамке, рядом была прибита потемневшая и залапанная пальцами карта Бельского района. Под картой, на специальной полочке, лежала стопка газет, перевязанная бечёвкой.

Я вошёл, стараясь ступать тихо, хотя вряд ли в этом была необходимость, правление по субботам, судя по всему, пустовало. Подошёл к полке и развязал бечёвку, сразу же разглядывая газеты, которые оказались за несколько дней: «Правда» от третьего, четвёртого и пятого июня, а также два номера «Бельской коммуны». Я взял верхнюю газету из стопки и присел на лавку у окна, свет из окна упал на страницу, и я начал читать.

Мои руки слегка подрагивали, когда я развернул газетный переплёт. Глаза уставились на крупный шрифт заголовков, который я видел только в музеях и на фотографиях в учебниках по истории КПСС. Передовица оказалась посвящена трудовым достижениям колхозников Ростовской области, в газете писалось о перевыполнении плана посева, ниже шла заметка о ходе социалистического соревнования между заводами Урала.

На второй полосе располагались международные новости, в которые я впился взглядом, вчитываясь в каждую строку.

Информация о положении в Европе была подана сухим и выдержанным тоном. Я прочитал о Военных действиях в Северной Африке и о налётах германской авиации на Англию.

На мгновение задержал взгляд при упоминании германо-советского пакта о ненападении в контексте мирного сосуществования и всё… Больше ниче6го не было. О концентрации немецких войск на западной границе СССР не говорилось ни слова, а о возможности нападения, не прозвучало даже намёка.

Я отложил газету в сторону и закрыл глаза, информация подтверждала то, что я и так знал из истории.

До самого последнего дня советская пресса и официальная пропаганда старательно станет обходить тему военной угрозы со стороны Германии. Знаменитое сообщение ТАСС от четырнадцатого июня, в котором будут опровергнуты слухи о готовящемся нападении, появится только через неделю.

Это сообщение, будет призвано успокоить население и прозондировать намерения Берлина. Многие командиры, находящиеся на местах, расслабятся и умерят бдительность, что приведёт к необратимым последствиям.

Я перешёл к районной газете.

«Бельская коммуна» представляла собой четырёхполосный листок, отпечатанный на серой бумаге с характерным типографским запахом.

Здесь печатались в основном местные новости, в которых рассказывали о планах молокосдачи, ремонте дороги Белый — Нелидово, о выступлении первого секретаря райкома на партийном собрании, и объявлении о наборе на курсы трактористов в районном центре.

На последней странице я нашёл объявление, которое заставило меня задержать дыхание.

Военкомат сообщал о проведении учебных сборов запасников 1905–1918 годов рождения. Начало сборов намечалось с двадцатого июня. Я уверен, что это была часть скрытой мобилизации, которая проводилась по всей стране под видом учебных мероприятий. Руководство СССР пусть запоздало и непоследовательно, но готовилось к войне. Деревенские мужики, получившие повестки, ещё не подозревали, что на эти сборы большинство из них уйдёт навсегда.

Я аккуратно сложил газеты обратно, перевязав их бечёвкой, и вернул на полку, затем постоял немного у карты района, вглядываясь в знакомые и незнакомые названия населённых пунктов, окружающих Залесье.

Белым назывался районный центр, который находился в тридцати километрах к юго-востоку, Нелидово располагалось северо-западнее. Между ними протягивалась россыпь деревень, среди которых было Залесье. Наша деревня стояла чуть в стороне от основных путей, на лесной просёлочной дороге, глухое место, забытый угол Смоленщины.

Я мысленно наложил на эту карту схему немецкого наступления, которую помнил из лекций в академии. Девятая полевая армия вермахта будет наступать севернее Смоленска, в направлении Ржев — Вязьма. Третья танковая группа Гота пойдёт через Витебск. Бельский район окажется в полосе между двумя немецкими ударными группировками, в зоне, которую оккупируют уже в июле — начале августа, после того как основные силы пройдут дальше на восток. Территория, где развернётся мощное партизанское движение, и где немцы в ответ будут проводить карательные операции с методичной жестокостью.

С крыльца правления открывался вид на деревенскую улицу. Я сел на верхнюю ступеньку и некоторое время просто сидел, наблюдая за жизнью вокруг.

Два мужика вели из кузницы только что подкованную лошадь, которая фыркала и злобно косила глазом. Баба в цветастом платке между двумя берёзами развешивала выстиранные рубахи, портки и детские распашонки.

Откуда-то из глубины деревни доносилось протяжное мычание коровы и неразборчивая, но темпераментная перебранка двух женских голосов.

Я прикрыл глаза, на мгновение наслаждаясь повседневной жизнью, заполненной тысячами мелких забот, которые занимали всё внимание деревенских жителей.

Они жили своей простой жизнью и радовались как могли каждому дню. Советская Власть обещала светлое будущее, газеты писали о трудовых свершениях, а репродуктор передавал бодрые марши и сводки о перевыполнении планов.

Война казалась людям чем-то нереальным, происходящим где-то далеко, с другими народами. Красная Армия была для них непобедимой, так им вещали с трибун и писали в газетах, и люди этому верили.

Лишь я один знал, что через пятнадцать дней мир перевернётся с ног на голову.

Я сидел на крыльце правления, и потирая шишку на затылке, чувствовал тяжесть знания, которое невозможно было разделить ни с кем, поэтому не заметил, как рядом на ступеньку внезапно и шумно плюхнулся Васька Столяров, появившийся, словно из-под земли.

— Лёшка, — начал он без предисловий, — Как твоя голова, всё ещё болит?

— Почти прошла, — произнёс в ответ, усмехнувшись.

— Пойдём завтра на рыбалку? — с энтузиазмом поинтересовался пацан, — Я на Вазузе такое место нашёл, там плотва просто огромная. Петька Зуев говорит, враньё, а я своими глазами видел, как Митрич оттуда пятнадцать штук притащил, и все крупные, на сковородку.

Васька говорил быстро, захлёбываясь словами, перескакивая с одного на другое.

Я слушал его и одновременно изучал парня. Столяров оказался забавным малым, с рыжими, торчащими в разные стороны вихрами, носом-кнопкой, крепкими загорелыми руками с цыпками на костяшках, а ещё с чёрными от земли пятками и весь усыпанный веснушками. Васька был типичным, деревенским пацаном, живым, подвижным, с хитрецой в карих глазах.

На вид другу Алексея Мишина было лет тринадцать, может, четырнадцать, и в его мире самой серьёзной проблемой оставался вопрос, клюёт ли плотва на червя лучше, чем на хлебный мякиш.

— Вась, — перебил я его, — А кто из мужиков в деревне на сборы идёт? Я слышал, военкомат вызывает.

Васька удивлённо моргнул.

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Ну… — протянул он, — батька мой точно идёт и дядька Иван, и Кольцов Степан, и Гришка Пятаков. Человек восемь, кажись. Мамка расстраивается, ворчит, опять без мужиков в покос останемся. А батька смеётся, говорит, за две недели обернусь, чего переживать.

Я кивнул. Восемь мужчин из деревни в тридцать пять дворов — это существенная часть трудоспособного мужского населения. Когда начнётся война, их мобилизуют уже по-настоящему.

Бабы, старики и дети будут тянуть хозяйство одни с осени сорок первого и до конца оккупации, если, конечно, выживут.

— А твой батька, — начал Васька и осёкся, бросив на меня быстрый, виноватый взгляд.

— Что с моим отцом? — спросил я прямо.

Васька замялся, ковыряя ногтем щепку на перилах.

— Ты правда не помнишь? — поинтересовался он, с грустью глядя на меня

— Угу, — кивнул в ответ.

— Ну, дядя Петя, отец твой… помер три года назад. Он же на лесоповале работал, дерево на него упало, тебе тогда тринадцать лет было.

Я проглотил это известие молча, вспоминая, как меня встретила Екатерина. Она уже потеряла мужа, и мысль о потере сына была для неё невыносимой.

— Прости, Вась, — произнёс я, — Помню, что его нет, а подробности как в тумане.

Васька серьёзно кивнул.

— Ничего, Кузьмич говорит, память вернётся. У Федьки Косого вернулась, и у тебя вернётся. Ты крепкий, глядишь, через неделю опять будешь как новенький и всё вспомнишь.

Столяров махнул мне рукой и побежал куда-то по своим мальчишеским делам, а я остался сидеть на крыльце, собирая по крупицам картину чужой жизни.

Я оказался в теле Алексея Петровича Мишина, шестнадцатилетнего подростка и ученика седьмого класса деревенской школы. Отец его погиб в тридцать восьмом году на лесозаготовках. Мать Екатерина, была колхозницей, а также имелась сестра Наташа, которой недавно исполнилось семь лет и друг Васька Столяров: бойкий, забавный и очень говорливый пацан.

Информации катастрофически не хватало, я знал ничтожно мало о человеке, роль которого мне предстояло играть.

Чем он увлекался? Какие у него были отношения с одноклассниками? Какие планы он строил на будущее? Ответы на эти вопросы приходилось добывать по кусочкам, через разговоры с окружающими, стараясь при этом не вызвать подозрений своим чрезмерным любопытством.

Вечером, когда солнце опустилось за верхушки деревьев и длинные тени легли на деревенскую улицу, Екатерина позвала ужинать. Стол был скудным: миска щей из квашеной капусты, варёная картошка, кусок хлеба и кружка молока. Наташка сидела рядом со мной и болтала ногами под лавкой, цепляясь за мой локоть.

— Лёш, — Екатерина села напротив, подперев щёку кулаком, — послезавтра понедельник, Степаныч просил подводу на покос готовить. Рук-то не хватает, сам видишь, мужиков в деревне считай, что нету, кто на заводе в Белом, кто на стройке.

Я подумал. Покос — это тяжёлая физическая работа, требующая навыков, которых у подполковника Дронова, проведшего всю сознательную жизнь в казармах и на полигонах, разумеется, не имелось. Косить траву литовкой я никогда в жизни не пробовал. Можно было сослаться на больную голову, но бесконечно отлынивать от работы в деревне, где каждая пара рук на счету, не получится. Это вызовет вопросы, пересуды, недоброжелательное внимание соседей.

— Попробую, — сказал я, — только если голова позволит.

— Может, на вилах лучше, ворошить сено, это полегче, — Екатерина покачала головой.

— Хорошо, мам.

Она помолчала, глядя на меня тем самым изучающим взглядом.

— Ты другой стал, Лёш, — произнесла она тихо, — Говоришь по-другому, смотришь по-другому. Раньше ты вон носился с утра до вечера, рот не закрывался, а тут сидишь, молчишь, думаешь о чём-то, как старик.

Я замер с ложкой на полпути ко рту.

Вот оно, материнское чутьё уловило то, что я пытался скрыть.

Она видела изменения, которые были очевидны для человека, знавшего своего сына всю его жизнь, с момента рождения, и по сей день. Интонации, жесты, мимика, взгляд — всё это изменилось, потому что прежними серыми глазами, теперь смотрел на мир совершенно другой человек.

— Голова, мам, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Кузьмич говорит, после удара так бывает, пройдёт.

Она кивнула, но морщинка между бровей осталась. Я понимал, что объяснение с ударом головы не может служить вечным прикрытием. Рано или поздно память должна будет вернуться, и мне придётся убедительно изображать прежнего Алексея Мишина, которого я никогда не знал. Задача была, мягко говоря, затруднительной.

После ужина Екатерина уложила Наташку на печь, девочка заснула мгновенно, свернувшись калачиком под лоскутным одеялом.

Я сидел у маленького окна в своей каморке за перегородкой и смотрел на синеющий закат, который медленно гас за верхушками леса. Комната оказалась совсем крошечной: кровать, табуретка, гвоздь на стене, на котором висела зимняя телогрейка.

На подоконнике стояла керосиновая лампа и лежала самодельная рогатка. Под кроватью я обнаружил жестяную коробку из-под монпансье, в которой Алексей Мишин хранил свои сокровища: несколько цветных камешков, перочинный нож с обломанным лезвием, засушенный жук-олень внушительных размеров, смотанная в клубок леска с крючком, огрызок химического карандаша и тетрадка. Школьная тетрадка в косую линейку, исписанная ровным, старательным почерком.

Я зажёг керосиновую лампу и раскрыл тетрадку. Почерк был мальчишеским, крупным, с характерным нажимом ученика, которого строгая учительница приучила писать аккуратно. Это был дневник, личный, не школьный.

Записи начинались с марта сорок первого года и велись нерегулярно, с перерывами в несколько дней, иногда в неделю.

Алексей писал, что четырнадцатого марта, получил двойку по арифметике и учительница, Мария Павловна обозвала его лентяем. Парень не был согласен с этим определением и очень переживал, потому что у него никак не получалось умножать и делить дроби.

Затем он писал, что двадцать первого марта, они с Васькой Столяровым ходили на реку и видели лисьи следы. Алексей описывал прогулку настолько эмоционально, что мне стало даже немного завидно.

После этого мальчишка рассказывал в дневнике о письме, пришедшим из Смоленска от тётки. Тетя Зина звала его в город и хотела, чтобы он поступил в ремесленное училище.

Ещё одна запись датировалась седьмым апреля, Леша писал о своей однокласснице Вале Громовой, которая поделилась с ним учебником по арифметике, писал он о девочке с восхищением, и я сразу понял, что парнишка был в ней влюблён.

Я читал эти записи и чувствовал, как изнутри начало подниматься сожаление, от которого перехватило горло.

Лешка Мишин был обычным деревенским мальчишкой, который ходил в школу, мучился с дробями, бегал на рыбалку с другом, краснел, наверное, когда умная девочка дала ему свой учебник, и прятал под кроватью засушенного жука-оленя.

У него была простая жизнь, было будущее, пусть в виде ремесленного училища в Смоленске и карьеры токаря на заводе, а потом он ушёл в лес и не вернулся, а вместо него появился я.

Закрыл тетрадку, и тяжело вздохнув, убрал её обратно в жестяную коробку. Задул лампу и лёг на продавленный матрас, натянув тонкое одеяло до подбородка, и прислушиваясь к шорохам.

Наташка сопела за перегородкой, видя десятый сон, а Екатерина тихо возилась у печи, готовя тесто для утренних пирогов. До моих ушей доносился стук скалки по столешнице, он звучал приглушённо, ритмично и почти успокаивающе.

Сон долго не приходил. Я перебирал варианты действий, выстраивал планы и тут же отвергал их, находя в каждом фатальные изъяны.

Первый и самый очевидный план, это забрав с собой мать и сестру бежать на восток, подальше от фронта. Добраться до Москвы и затеряться в большом городе.

Вариант казался логичным, но содержал массу практических проблем. Без денег, без связей, без жилья в Москве — это рецепт катастрофы. Документов на проезд нет. Система прописки и контроля за передвижением населения в СССР работала достаточно строго, особенно для колхозников, которые фактически были привязаны к земле. Нашу семью, покинувшую колхоз без разрешения, могли задержать на первой же станции.

Второй вариант — убедить деревенских эвакуироваться, когда начнётся война.

Этот план имел больше шансов на успех, потому что после двадцать второго июня необходимость эвакуации станет очевидной. Государство объявит мобилизацию, начнётся организованная эвакуация промышленных предприятий и населения из западных районов.

Деревню, стоящую в глуши, могут попросту забыть: организованная эвакуация сельского населения Смоленщины, насколько я помнил, проводилась фрагментарно, хаотично, многие деревни остались без внимания властей и попали под оккупацию.

Значит, инициативу придётся брать на себя, но для этого нужен авторитет, которого у шестнадцатилетнего подростка нет и быть не может.

Третий вариант был самым рискованным и самым масштабным. После начала войны, когда фронт подойдёт к Смоленщине, здесь начнётся формирование партизанских отрядов. Партизанское движение в Смоленской области стало одним из крупнейших в стране: десятки отрядов, тысячи бойцов, диверсии на коммуникациях, разведка в тылу противника.

Я мог бы присоединиться к партизанам, и мои знания военного дела, тактики, минирования, организации засад, разведки — всё, что составляло суть моей профессии в прежней жизни, оказалось бы востребованным. Опыт современной войны, перенесённый в условия сорок первого года, мог быть полезен.

Многие партизанские отряды первого периода войны страдали от отсутствия подготовленных командиров, от неумения вести разведку, от незнания тактики действий малых групп.

Мысль была заманчивой, и именно поэтому я отнёсся к ней с особой осторожностью. Опыт научил меня не доверять планам, которые нравятся. Такие планы обычно содержат скрытые допущения, подчинённые желанию, а не реальности.

Реальность, однако же, заключалась в том, что я был шестнадцатилетним мальчишкой без оружия, без документов военнослужащего, без связи с кем-либо из армейского руководства.

Мой боевой опыт являлся бесценным. Я знал, как наводить авиацию через спутниковую связь, как координировать действия бронегруппы по GPS, но всё это знание было здесь абсолютно бесполезным. Зато разведка, маскировка, выбор позиции, организация засады и управление людьми в бою не зависели от эпохи. Война на уровне стрелкового взвода мало изменилась за восемьдесят лет, в этом я был уверен.

С этой мыслью я наконец-то провалился в тяжёлый сон без сновидений.