— Понял, — прошептал Петька, и я увидел, как у друга чуть распрямились плечи, будто слова деда Архипа сняли с них часть невидимой тяжести.

— Ну вот и молодец, — старик снова повеселел, откинулся спиной к стене и хлопнул ладонью по столу, — А раз понял, то ешь давай! Картошку ешь, кому говорю, да сальцем прикусывай. Маша, плесни-ка парню, — Михалыч покосился на суровое лицо Марии Тимофеевны и осёкся, — Эм-м, ну это… молока парню плесни. Чего уставилась?

— То-то же, — проворчала тётя Маша, но я заметил, как в уголках губ женщины спряталась улыбка.

Я ел и смотрел на ворчливого деда в кроличьей шапке, на строгую, добрую Марию Тимофеевну и тихую, настрадавшуюся Нюру, потихоньку оживающего Петьку и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло, ради которого стоило сделать так, чтобы немчура, как можно раньше убралась с нашей земли.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Мария Тимофеевна, подкладывая нам то капусты, то хлеба, — Силы вам ещё понадобятся.

— Понадобятся, — согласился дед Архип и снова потянулся к своему стакану, — Война будет долгой, сердцем чувствую, — Важно протянул Архип и остро глянул в мою сторону, словно прочитал мои мысли, — Ведь долгая, а, Алексей?

— Долгая, дед, — ответил честно, — но мы победим.

— Вот и я так думаю, — удовлетворённо кивнул старик, опрокинув очередной стакан сивухи, и вновь крякнул от удовольствия.

Ужин закончился поздно, когда за окном уже стояла густая, чернильная темнота. Меня начало клонить в сон, веки потяжелели, а тело, пригретое едой и теплом печи, требовало отдыха.

Слегка захмелевший дед Архип клевал носом, но всё ещё продолжал что-то бормотать про свою молодость.

Несмотря на усталость, мы с Петькой всё же пробежались по деревне, заглядывая в каждый дом, проверяя, а не спрятался ли кто-то ещё из местных в погребе, но никого не нашли.

Когда вернулись, я, не переставая зевал, а Петька постоянно тёр лицо, чтобы не вырубиться стоя.

— Так, — Мария Тимофеевна поднялась из-за стола, и оглядев нас с Петькой цепким материнским взглядом, деловито произнесла, — Хватит на сегодня подвигов, пора спать ложитесь. Вон, глаза уже слипаются у обоих.

— Тётя Маша, — попытался я возразить, хотя язык уже плохо слушался, — Нам бы дежурить надо, вдруг немцы нагрянут.

— Какие немцы среди ночи? — фыркнула она, — Ты сам сказал, что вы всех того… До утра точно никто не сунется, а вы на ногах едва стоите. Ложитесь, отдыхайте, а я подежурю, мне всё одно не спится.

Спорить сил не было. Логика в словах женщины имелась, да и организм подростка, вымотанный за сутки до предела, настойчиво требовал своё.

В другую избу мы не пошли, решили остаться все вместе, как говориться в тесноте, но не в обиде. Нюра достала из сундука какие-то старые тулупы, ватники, лоскутное одеяло. Постелила она нам на полу, в горнице, поближе к тёплому боку печи.

— Ложитесь, ребятки, — приговаривала она тихо, разглаживая складки, — Тут тепло, не продует.

Дед Архип уже клевал носом, сидя на своей лавке.

— Михалыч, а тебе на печь? — спросила Мария Тимофеевна.

— Куда ж мне ещё, — проворчал дед, — Только затащите меня туда, старого. Сам-то не залезу, ноги не гнутся.

Мы с Петькой, преодолевая сонную вялость, помогли деду забраться на широкую тёплую лежанку русской печи. Михалыч кряхтел, охал, командовал, куда его двигать, но в конце концов устроился, зарывшись в старое тряпьё, и почти сразу засопел.

Я стянул сапоги, размотал портянки и лёг на приготовленную постель. Тело утонуло в мягком тряпье, тепло от печи разлилось по спине. Петька улёгся рядом, свернувшись калачиком, как привык.

— Лёшка, — прошептал он в темноте.

— Что?

— А хорошо, что мы их… В смысле, что этих баб с дедом спасли.

— Хорошо, — согласился в ответ.

— Я теперь понял, за что воюю. Вот ха таких как они, за тётю Машу, за Нюру, за деда этого чудного, — Петька помолчал, — За мамку свою, и братьев.

— Спи, Петя, — произнёс тихо, — Завтра будет трудный день.

Друг вздохнул, поворочался ещё немного и затих, через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.

Я лежал, глядя на пляшущие тени на потолке. Мария Тимофеевна прикрутила фитиль лампы, села у окна на табурет, взяла в руки кочергу, ту самую, которой встречала нас, положила на колени и замерла, вглядываясь в темноту за стеклом. Караульный из неё, конечно, был так себе, но я знал, что при малейшем шуме она разбудит меня, а мой сон в чужом доме всё равно оставался чутким.

Стоило об этом подумать, как я провалился в тёплую, вязкую темноту.

Проснулся я оттого, что кто-то тихо тряс меня за плечо. Глаза открылись мгновенно, рука дёрнулась к вальтеру, лежавшему рядом, но я тут же расслабился.

Надо мной склонилась Мария Тимофеевна.

— Тихо-тихо, — прошептала женщина, — Спокойно всё, утро уже наступило, я подумала, вам вставать пора, вы ж сами говорили, что уходить надо.

Я сел, потёр лицо ладонями. Перевязанная щека саднила, но голова была ясной, а тело отдохнувшим. Молодой организм восстановился за несколько часов сна. Петька уже тоже проснулся и сидел рядом, зевая во весь рот.

С печи донёсся кряхтящий голос деда Архипа:

— Проснулись, вояки? Ну и слава богу, а то дрыхнете, как сурки, я уж думал, до полудня проваляетесь.

— Доброе утро, дед, — произнёс бодро, поднимаясь и разминая затёкшие плечи.

— Доброе, коли не шутишь, — привычно отозвался старик.

Пока Нюра гремела у печи, разогревая вчерашнюю картошку и ставя чайник, я вышел во двор, хотелось вдохнуть свежего воздуха и осмотреться.

Вернувшись в избу, хмыкнул, увидев, что Петька уже сидит за столом и уплетает картошку.

Тётя Маша в это время толклась у печи, Нюра чистила овощи, а дед Архип тихо ворчал, сидя на печи.

— Так, — произнёс я, присаживаясь на лавку, — Нам пора выдвигаться. Дед Архип, тётя Маша, Нюра, вам тоже нельзя здесь оставаться. Немцы скоро будут здесь и не шестеро, а целой ротой. Через несколько дней они превратят вашу деревню в опорный пункт.

За столом повисла тишина. Мария Тимофеевна перестала вытирать руки о передник, Нюра застыла с ухватом.

— Уходить, значит, — задумчиво протянул дед с печи.

— Уходить, — подтвердил я, — На восток, к нашим. Мы вас проводим до безопасного места, а дальше сами доберётесь до станции.

— Оно бы и хорошо, — вздохнула Мария Тимофеевна, — Да только как? Я-то с Нюркой пешком дойду, а вот Архип? — она кивнула на печь, — У него ж ноги не ходят совсем. Не нести же его нам двоим на закорках через весь лес?

— Вот-вот, — тут же подхватил дед с печи, и в голосе его появились упрямые, ворчливые нотки, — Никуда я не пойду. Куда мне, старому? Ноги-то не казённые, отслужили своё. Идите сами, а я тут останусь.

— Дед, — произнёс я жёстко, — Ты останешься, немцы тебя пристрелят, как ту бабку, Прасковью.

— А и пусть, — Архип махнул рукой, — Я ужо отжил своё, чего уж там. А вас, молодых, задерживать не стану. Из-за меня, старого пня, все пропадёте, так что бросьте эти разговоры.

— Никого мы не бросим, — отрезал я.

— Да как Машка с Нюркой меня потащат, дурья твоя башка? — вспылил дед, приподнявшись на локте, — Я ж тебе не мешок с картохой! Только девок задержу, а ежели немцы нас нагонят?

Я молчал, обдумывая ситуацию. Дед был прав в одном, на себе его не потащишь. Не выдюжат бабы.

Мы бы с Петькой могли соорудить носил и допереть деда Архипа до Земцов, но возвращаться нам было нельзя, у нас был приказ, задание, которое мы обязаны выполнить, но и просто бросить деда в деревне мы не могли.

Не для того мы вырезали немецкий дозор, чтобы оставить Михалыча на растерзание карателям.

Нужно было срочно что-то придумать.

Мысль пришла мгновенно, и я даже удивился, как не додумался до этого раньше.

— Вот что дед, ты сидеть можешь, а значит, поедешь.

— На чём это? — прищурился Архип.

— От немцев транспорт остался, — произнёс я, — Грузовик и мотоцикл с коляской.

За столом снова повисла тишина. Петька перестал жевать, посмотрел на меня, и в его глазах загорелся огонёк понимания.

— Грузовик, — протянул он, — Точно, там же грузовик у правления стоит!

— Грузовик не пройдёт, — покачал я головой, — По просёлку до дороги ещё туда-сюда, а вот лесом, через ельник и болотистые участки, никак, застрянет на первой же сотне метров, да и слишком приметный он, за версту видать, а вот мотоцикл, — я сделал паузу, — Мотоцикл дело другое, он лёгкий, юркий, по лесной тропе пройдёт, тем более, тут не так уж и далеко, если по дороге часть пути срезать.

— И деда в коляску! — Петька аж подскочил, — В коляску его посадим!

— Именно, — кивнул я, — Сидеть он может, а больше от него ничего и не требуется, довезут с ветерком.

Дед Архип, сидя на печи, слушал нас, открыв рот.

— Это что ж, меня на немецкой тарахтелке покатите?

— На ней самой, — подтвердил я.

— А управлять-то ей кто будет? — резонно заметила Мария Тимофеевна, — Вы ведь с нами, как я поняла не поедите?

Мы с Петькой переглянулись.

А ведь и правда, что-то я не сообразил сразу. Это в моём мире каждый второй умел водить мотоцикл, а здесь, в сорок первом, да ещё в глухой деревне…

— Тогда… — начал было, но тут меня неожиданно перебили.

— А я умею! — вдруг звонко произнесла Нюра.

Все повернулись к ней.

— Ты? — на лице Марии Тимофеевны проступило удивление, — Нюрка, да ты что городишь?

— Правда умею, — женщина чуть покраснела, — Ну, то есть, каталась по молодости. У меня парень был, Колька, я к нему в город бегала, — покраснев произнесла Нюра, — Он в городе учился, механиком хотел стать, так вот у него мотоцикл был. Колька меня катал и рулить учил. Я на мотоцикле, бывало, по всей округе гоняла, — женщина вздохнула, и на миг в её глазах мелькнуло что-то озорное, — Пускай, давно это было, лет пятнадцать назад, но я помню.

— Но это же советский мотоцикл был, а тут немецкий, совсем другое дело, — с сомнением произнёс Петька.

— А какая разница? — Нюра пожала плечами, — Руль, газ, тормоз, всё одно, поди. Ну, устройство маленько другое, а принцип тот же самый. Чай не глупая, разберусь.

А решение-то всё-таки нашлось!

Я смотрел на эту женщину и не верил своей удаче.

— Вот и отлично, — довольно потирая ладони, произнёс я, — Значит, так и сделаем. Нюра поведёт мотоцикл, тётя Маша сядет позади неё, а деда посадим в коляску.

— Погодите, погодите, — замахала руками Мария Тимофеевна, — А вдруг эта тарахтелка не заведётся, или Нюрка забыла всё, что умела? Пятнадцать лет это вам не шутка.

— Значит, надо проверить, — выдал я, поднимаясь, — Пойдём, Нюра, посмотрим на что ты способна, заодно вспомнишь молодость.

Мы вышли на улицу все вместе, кроме деда, которого оставили на лавке у окна, из которого открывался вид на здание правления и небольшую деревенскую площадь.

Тёмно-серый, приземистый, с широкой коляской BMW R75 сиротливо стоял у колодца. Я обошёл его, осматривая со всех сторон. Машина была в хорошем состоянии, было видно, что немцы за техникой следили.

Нюра осторожно подошла к мотоциклу, словно к живому зверю, провела рукой по холодному металлу бака, потрогала руль.

— Мудрёный какой, — пробормотала она, — Не наш, точно, но вроде чем-то похоже.

Она перекинула ногу через седло, устроилась поудобнее, положив руки на руль. Я стоял рядом, готовый в любой момент подсказать, что делать.

— Смотрите, Анна Григорьевна, — Вот эта штука для запуска, — Я показал на кик-стартер.

— Поняла, а вот это как у Колькиного было, — обрадовалась Нюра, — Только там сбоку, а тут вона где, ну-ка…

Она нащупала рычаг подачи топлива, повернула ключ зажигания, я подсказал, где он, потом надавила ногой на кик-стартер. Мотор чихнул и заглох.

— Не боись, — подбодрил я, — С первого раза редко бывает. Ещё разок, посильнее.

Нюра поджала губы, снова надавила. Мотор чихнул дважды и опять затих.

— Забыла, старая дура, — расстроилась она.

— Ничего не забыла, — возразил я, — Подсос, наверное, надо. Вот этот рычажок, попробуй его дёрнуть, а потом заводи.

Я указал на рычаг воздушной заслонки.

Нюра послушалась совета и потянула, затем снова ударила по стартеру. В этот раз мотор мощно и оглушительно взревел, выплюнув облачко сизого дыма. Женщина от неожиданности чуть не свалилась, с трудом сумев удержаться, вцепившись в руль.

— Завёлся! — заорал Петька, подпрыгивая, — Завёлся, Нюра!

— Ой, батюшки! — испуганно вскрикнула женщина, — Тарахтит-то как!

— Держи газ ровнее, — произнёс я, — Попробуй тихонько тронуться, только осторожно, по прямой.

Анна Григорьевна сделал, как я сказал, и мотоцикл тут же дёрнулся, но быстро заглох.

Нюра завела снова.

На это раз он дёрнулся сильнее, проехал метра три и опять встал. Мария Тимофеевна ахала и хваталась за сердце, дед Архип орал что-то из окна избы, но разобрать, что именно, было невозможно из-за рёва мотора.

— Спокойно, Нюра, — я шёл рядом, страхуя женщину, — Сцепление плавнее отпускай.

На третий раз получилось. Мотоцикл тронулся, покатив по деревенской улице, набирая скорость. Нюра, довольно улыбнулась, и я увидел, как на лице женщины расцвела широкая, счастливая улыбка, словно Анна скинула разом лет двадцать.

— Еду! — закричала она, — Гляньте, еду!

Нюра проехала по улице до конца деревни, где неуклюже, но сумела развернуться, и покатила обратно. У колодца женщина слишком резко притормозила, и мотоцикл чуть не завалился на бок, но она всё же сумел выправиться, сияя улыбкой, как начищенный самовар.

— Вспомнила! — выдохнула она.

— Молодец, Нюра, — искренне похвалил я, — Ты прямо, как настоящий гонщик, ещё пару раз проедешься для верности, и можно в путь.

Анна сделала несколько кругов по деревне, с каждым разом держась более уверенно. Она разворачивалась, тормозила, трогалась с места, и хотя выходило пока коряво, было ясно, что она справится.

Оставив Нюру тренироваться, мы с Петькой занялись сборами. Времени было в обрез, и я торопил всех, как мог.

Сначала обыскали немецкие тела и грузовик, забрали всё ценное и нужное. Из кузова грузовика вытащили ящик с патронами, несколько банок консервов, галеты, две канистры с бензином.

Забрали три автомата МР-40, карабин, вальтер офицера уже был у меня, второй пистолет отдал Петьке. Теперь мы были вооружены до зубов.

Правда тащить всё с собой не вариант, пришлось кое-что отдать женщинам, остальное припрятать.

— Ох ты ж, ребятки, зачем? — всплеснула она руками, — Я ведь и стрелять-то не умею.

— Зато дед Архип, умеет, — ответил твёрдо, — У Михалыча ноги не ходят, а руки крепкие, да и глаза вроде как не подводят. В дороге разное может случиться, поэтому возражения не принимаются.

Грузовик я решил спрятать. Бросать его на виду было нельзя, немцы сразу поняли бы, что тут кто-то побывал. Мы с Петькой отогнали его за околицу, в густой ельник, загнали, насколько смогли в чащу и забросали ветками. Пусть не сразу, но найдут, зато выиграем время.

Когда всё было готово, встал вопрос, как усадить деда.

Мы с Петькой вынесли Архипа из избы на руках, дед ворчал, но уже не так яростно, видно, смирился с судьбой, а может, ему даже интересно стало прокатиться на старости лет с ветерком. Усадили его в коляску.

— Ну как, дед, удобно? — поинтересовался я.

— Терпимо, — проворчал Архип, устраиваясь поудобнее, — Мягко даже.

Тут мне в голову пришла ещё одна мысль. Они поедут на немецком мотоцикле, а вдруг наши увидят немецкую технику и, не разбираясь, откроют огонь. Такое запросто могло случиться, я это прекрасно понимал.

Нужен был опознавательный знак, что-то, что издали покажет, что едут свои.

— Тётя Маша, — обратился я к Марии Тимофеевне, — А флаг у вас в деревне есть? У нас обычно в деревне на шесте висел.

Женщина задумалась.

— Был флаг, как не быть, только немцы его сорвали, когда пришли, я сама видела. Может, валяется где, а может, спалили.

— Надо найти, — произнёс я, — Петька, айда в правление, поищем.