Мы обшарили правление, где ещё недавно я резал спящих немцев. Скомканный, брошенный под лавку флаг обнаружился в углу, немцы просто сорвали его и швырнули, не придав значения. Красное полотнище было пыльным, помятым, но целым.

Я поднял его, встряхивая.

— Вот, — произнёс я, разглаживая ткань, — То, что нужно.

Мы прикрепили древко флага к коляске мотоцикла, приладили его так, чтобы полотнище развевалось на ходу, и было хорошо видно издалека. Дед Архип оказался как раз рядом с ним.

— Дед, — сказал я, вручая ему древко, — Твоя задача важная. Как если увидишь наших, махай им, чтобы поняли, что мы свои, а не немцы, особенно когда будете подъезжать к Змцам. Понял?

Архип принял древко, ухватился за него узловатыми пальцами, и лицо его вдруг стало серьёзным, торжественным даже.

— Понял, — произнёс он, — Уж это я сумею, буду ехать и махать. Пусть все видят, что свои едут, — он приосанился в коляске, насколько мог, одной рукой расправляя бороду, а второй придерживая лежащий на коленях автомат.

Я невольно улыбнулся. Картина вырисовывалась колоритная: немецкий мотоцикл, за рулём которого сидела деревенская баба в платке, позади неё ещё одна в цветастой косынке, а в коляске старик в кроличьей шапке с красным флагом, цирк, да и только.

Сначала я волновался, как они будут добираться до станции, вдруг заблудятся, не сумеют разобраться по карте, но дед Архип уверил, что знает дорогу как свои пять пальцев и не раз хаживал в том направлении.

— Ну что, — произнёс я, оглядывая нашу пёструю компанию, — Все готовы?

— Готовы, — кивнула Мария Тимофеевна, перекрестившись, — С богом.

Солнце уже поднялось над лесом, туман окончательно рассеялся, обещая ясный, погожий день.

— Заводи, Нюра, — скомандовал я.

Мотор взревел, выплюнул сизое облачко дыма, и красное полотнище на коляске дрогнуло, затрепетав на ветру. Нюра, вцепившись в руль, осторожно тронула мотоцикл с места. Он покатился по пыльной деревенской улице, набирая скорость, и дед Архип в коляске приосанился, подняв древко с флагом повыше, как заправский знаменосец.

— Прощевайте, ребятки! — крикнула Мария Тимофеевна, обхватив Нюру за талию и оглядываясь назад. — Храни вас Господь!

— И вас! — крикнул в ответ Петька, махая рукой.

Я тоже поднял руку. Мотоцикл выехал за околицу, свернул на просёлок и покатил на восток, поднимая за собой шлейф пыли. Ещё какое-то время до нас доносился треск мотора, а затем он стих, растворившись в утреннем воздухе. Красное пятнышко флага мелькнуло последний раз на дальнем повороте и пропало за деревьями.

Мы остались вдвоём посреди опустевшей деревни.

— Думаешь, доедут? — спросил Петька, глядя вслед.

— Доедут, — ответил уверенно, — Нюра баба крепкая, а дед дорогу знает. Главное, чтобы на немцев не нарвались.

Мы вернулись к правлению, туда, где лежали тела убитых немцев. Первым делом требовалось прибрать за собой, спрятать трупы, чтобы, когда придёт немецкая рота, они не сразу поняли, что здесь произошло. Пусть поломают голову, куда делся передовой дозор.

— Куда их? — спросил Петька, морщась и отводя взгляд от мёртвых лиц.

— Поступим точно так же, как в нашей деревне, в погреб их скинем, тот, откуда деда Архипа доставали, — решил я, — Доски сверху положим, половиком прикроем, пока найдут, время пройдёт.

Работа была тяжёлой и неприятной. Мы таскали тела по одному, брали за руки и за ноги, волокли по пыльной улице к дому, где ещё вчера прятался дед Архип. Петька работал молча, стиснув зубы, лицо его снова стало серым. Я понимал, что творилось у парня внутри. Одно дело убить в горячке боя, и совсем другое вот так, буднично, таскать остывшие трупы, чувствуя их тяжесть и видеть остекленевшие глаза.

— Не думай об этом, — произнёс я, когда мы опускали в чёрный провал погреба последнее тело, — Это враги, они пришли на нашу землю убивать, они убили Прасковью Ильиничну, издевались над Нюрой. Эти твари получили по заслугам.

— Я знаю, — глухо ответил Петька, — Просто… тяжело это, Лёша.

— Так и должно быть, — согласился я, — В тот день, когда станет легко, ты перестанешь быть человеком.

Мы завалили лаз досками, накидали сверху хлама, прикрыли половиком. Затем прошлись по улице, затёрли ногами и ветками кровавые следы на пыли, забросали землёй тёмные пятна. Тело старухи, которую расстрелял офицер, мы отнесли за околицу, на деревенское кладбище. Копать могилу времени не было, но я не мог оставить её просто так, на дороге. Мы нашли неглубокую яму от вывороченного дерева, положили её туда, обложили тело дёрном, забросали землёй. Петька молча воткнул в изголовье две связанные крест-накрест ветки.

— Прости, бабушка, — тихо произнёс он, — Больше некому тебя проводить.

Постояли минуту в молчании.

— Всё, — произнёс я наконец, — Теперь уходим. Нам ещё до нашего Залесья добираться, разведку заканчивать.

Мы вернулись в избу, взяли хлеб с салом и запечённой картошки, которую нам оставила тётя Маша, наполнили фляги водой из колодца.

Я проверил оружие, оставив себе вальтер, подотчётный наган, трофейный нож, снятый с убитого офицера и один из автоматов МР-40 с двумя запасными магазинами я тоже решил взять с собой, спрятав под мешковиной, лишним не будет, хотя пользоваться им следовало только в самом крайнем случае. Шум выстрелов мог выдать нас с головой.

Петка тоже вооружился.

— Готов? — спросил я друга.

— Готов, — кивнул Зуев, закидывая на плечо холщовую сумку с провизией.

Мы вышли из деревни тем же путём, каким пришли, через огороды, и потопали в сторону ельника. Солнце поднималось всё выше, лес наполнялся птичьим гомоном, стрекотанием кузнечиков и шелестом листвы. Утро было настолько тихим, что не верилось, будто всего несколько часов назад здесь лилась кровь.

— Куда теперь? — поинтересовался Петька, когда деревня Дубки скрылась за деревьями.

— Пойдём в сторону нашего Залесья, — ответил я, сверяясь с направлением по солнцу и по мху на стволах, — Соколов приказал разведать участок от нашей деревни до перекрёстка у Горелого ручья. Мы уже выяснили, что немцы готовят опорный пункт в Дубках, это важные сведения, но нужно узнать, что творится дальше на западе.

— А как же связной? Нам нужно быть в четверг у развилки. Если далеко углубимся, не успеем вернуться.

— Успеем, сегодня вторник, так что времени достаточно. Сначала разведаем обстановку, потом выйдем к месту встречи.

Мы двигались быстро, но осторожно, придерживаясь кромки леса и избегая открытых пространств.

Я двигался впереди, Петька шёл следом, на расстоянии примерно двух-трёх шагов. За последние сутки он заметно изменился, движения парня стали более собранными, шаг тише, а взгляд внимательнее.

К полудню мы вышли к знакомым местам. Впереди, за перелеском, лежала долина Вазузы, а за ней, в нескольких километрах расположилось Залесье, деревня, из которой мы ушли всего несколько дней назад, уводя с собой людей от наступающих немцев. Я остановился на опушке, и достав бинокль, начал осматривать местность.

— Что видишь? — шёпотом спросил Петька, ложась рядом на траву.

— Дорогу вижу, — ответил я, вглядываясь, — Ту, что от Белого идёт и погоди-ка…

По дороге, поднимая пыль, двигалась колонна. Я всмотрелся внимательнее. Четыре грузовика, крытые брезентом. бодро колесили вперёд, чуть подпрыгивая на ухабах. Впереди и сзади, ехало по мотоциклу с коляской, а между грузовиками катила серая легковая машина.

— Немцы, — произнёс я тихо, — Идут колонной.

— Много?

— Четыре грузовика, это примерно два взвода. В каждом грузовике, скорее всего, по двадцать четыре солдата, присмотрелся внимательнее, пытаясь рассмотреть сколько человек находилось в серой машине, — Два командира, водитель и ещё какой-то хрен. На мотоциклах по трое, значит, ещё шестеро, больше сотни фрицев, — я опустил бинокль и посмотрел на Петьку, — Вот они, те самые силы, про которые говорила тётя Маша. Они идут занимать Дубки, а может и наше Залесье.

Мы залегли в траве на опушке, наблюдая за движением колонны, которая шла медленно и осторожно, было видно, что немцы опасались засад. Их мотоциклы то вырывались вперёд, разведывая дорогу, то возвращались обратно.

Информация, которую мы сейчас собирали, могла спасти сотни жизней. Зная, какими силами и по каким дорогам двигался противник, наше командование могло подготовить оборону, устроить засаду или привести войска на выгодные рубежи.

Колонна прошла, скрывшись за поворотом, оставив после себя оседающую пыль.

— Дальше что? — спросил Петька.

— Пойдём за ними, — ответил я уверенно, — но будем держаться на безопасном расстоянии, посмотрим, где немцы встанут лагерем.

Мы поднялись, и пригибаясь, двинулись вдоль опушки, следуя за колонной.

Я шёл и думал о том, что мы не учувствовали в открытом бою, где нас, двоих мальчишек, раздавили бы в первую же минуту, но зато делали нужное дело, от которого зависели жизни наших соотечественников.

Мы были глазами и ушами Красной Армии в этом лесу, и пока я жив, я не позволю, чтобы немцы чувствовали себя здесь хозяевами.

Солнце клонилось к западу, когда мы, измотанные, но полные решимости, вышли к очередному пригорку, с которого открывался вид на дорогу.

Мы шли за колонной до самых сумерек, держась леса и не приближаясь к дороге ближе, чем на полкилометра. Немцы двигались неторопливо, с остановками по пятнадцать минут каждая, когда мотоциклисты уезжали вперёд, разведывали дорогу, а затем возвращались, и колонна снова трогалась. Осторожничали, гады, боялись засад, боялись невидимых партизан, которые могли притаиться где-то в чаще и неожиданно напасть.

Это было хорошо, ибо страх врага, это уже половина победы.

К вечеру колонна остановилась, но не в Залесье, как я ожидал, а чуть южнее, у развилки, где просёлок раздваивался, одна дорога уходила к нашей деревне, вторая в сторону Дубков. Место ублюдки выбрали с умом, открытое поле с трёх сторон, лес только с севера, да и тот отделён неглубокой лощиной. Подобраться незаметно трудно, потому что обзор хороший.

— Лагерь ставят, — прошептал Петька, лёжа рядом со мной в высокой траве на краю леса.

— Ставят, — согласился я, разглядывая в бинокль суетящихся немцев.

Фрицы работали слаженно, грузовики выстроили в подобие каре, машины бортами наружу. Между ними натягивали брезент, выгружали ящики, катили какие-то бочки. Двое солдат устанавливали на треногу пулемёт, разворачивая его в сторону леса, как раз туда, где притаились мы с Петькой. Я невольно вжался в землю плотнее.

— Сколько их всего?

Я ещё раз постарался определить численность немцев, стараясь не торопиться. Солдаты сновали туда-сюда, поэтому легко было ошибиться, посчитать кого-то дважды или пропустить.

— Около сотни, — произнёс наконец. — Может, чуть больше, точно сказать не могу. Неполная рота. Два взвода, командование, пулемётный расчёт и связь. Видишь того, с антенной за спиной, справа? — поинтересовался я у Петьки, передавая бинокль.

— Ага.

— Это радист, а вон там, у легковушки, стоят три офицера.

Петька тихо присвистнул сквозь зубы, так, чтобы не услышали.

— Сотня, а нас двое, — проворчал он.

— Да — кивнул в ответ, — Именно поэтому мы не будем с ними драться, Петя. Наше дело смотреть и запоминать. Завтра они, скорее всего, разделятся, часть уйдёт в Залесье, остальные отправятся в Дубки, займут деревни и устроят гарнизоны.

Я опустил бинокль, перевернулся на спину, глядя в темнеющее небо. Первые звёзды по одной робко проступали сквозь синеву.

— Отходим в лес, — произнёс я, снова переворачиваясь на живот, — Здесь оставаться нельзя. Найдём место поглубже, переночуем, а на рассвете вернёмся, досмотрим, куда они двинутся.

Мы отползли назад, вглубь чащи, метров на пятьсот, пока лагерь не скрылся за деревьями. Только тогда я позволил себе подняться в полный рост. Ноги гудели от долгого лежания, спина затекла. Молодое тело было выносливым, но и оно имело предел.

Место для ночёвки нашли в неглубоком овражке, поросшем густым орешником и папоротником. Дно оврага было сухим, устланным прошлогодней листвой. С одной стороны находился крутой склон, прикрывавший от ветра и чужих глаз, с другой стояли заросли, сквозь которые не пробраться бесшумно. Хорошее место. если кто и полезет ночью, мы услышим издалека.

Огня, мы, разумеется, не разводили. Пришлось поужинать всухомятку хлебом с салом, которое дала тётя Маша, затем запили всё это водой из фляг, а картошку приберегли на следующий день. Ели молча, растягивая скудную трапезу. Петька жевал медленно, глядя в темноту перед собой, и я видел, что мыслями друг находился далеко отсюда.

— О чём думаешь? — спросил тихо.

Зуев вздрогнул, будто очнувшись.

— О мамке, — ответил он после небольшой паузы, — и о братьях. Интересно, доехали они до Калинина, к родне Столяровых?

— Доехали, — сказал я уверенно, хотя уверенности этой у меня, конечно, не было, — Поезд ушёл спокойно, немцы дорогу не бомбили. Сейчас, поди, уже устроились на новом месте.

— Ага, — Петька помолчал, но затем продолжил, — А мы тут, в лесу, за немцами следим. Знаешь, Лёшка, я иногда просыпаюсь и не верю, кажется, что это дурной сон. Ещё месяц назад я на рыбалку с тобой и Васькой собирался, а теперь… — он не договорил, махнув рукой.

— А теперь мы бьём немцев, — закончил я за него.

— Не жалеешь, что остался и не поехал со всеми? — взволнованно произнёс Зуев.

Я задумался.

Странный вопрос, впрочем, для Петьки вполне себе разумеющийся.

Мог ли я, подполковник Дронов, проживший сорок два года, умерший в сирийской пустыне и очнувшийся в теле шестнадцатилетнего мальчишки середине сорок первого года поехать в тыл и дождаться, пока война прокатится мимо?

Ответ был один единственный.

Однозначно нет.

Не для того меня сюда забросило, чтобы я отсиживался в безопасности. Я знал эту войну, её ход, ошибки и цену в миллионы жизней. Если я мог хоть что-то изменить, хоть на волосок отклонить чашу весов в другую сторону, я должен был это сделать.

— Не жалею, — ответил твёрдо, — Моё место здесь, Петя, главное, чтобы ты тоже не жалел.

— Нет, не жалею, ну вот ни капли.

— Спи давай, — усмехнулся в ответ, — Первым подежурю, потом тебя разбужу.

Петька не стал спорить, свернулся калачиком на листве, подложил под голову сумку и через несколько минут дыхание парня выровнялось. Зуев уснул сразу, по-мальчишески крепко.

Я привалился спиной к склону оврага, положил на колени автомат и замер, прислушиваясь.

Лес жил своей обычной жизнью: где-то ухала сова, шуршали в листве мыши, потрескивали ветки под лапами какого-то ночного зверя. Далеко, со стороны немецкого лагеря, доносились приглушённые звуки в виде обрывка речи и звяканья котелков. Один раз до моих ушей долетел взрыв смеха. Стиснул зубы от злости, прекрасно понимая, что немцы чувствовали себя в безопасности. — Ничего-ничего, — прошептал в тишину ночи, — Будет и на нашей улице праздник. Вы, твари, даже представить не можете, чем всё закончится. Будете дохнуть, как крысы под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге…

Только до этого будущего нужно было ещё дожить

Я думал о Соколове, о том, как передам ему сведения. Рота на развилке, опорные пункты в Залесье и Дубках, направление движения и вооружение. Всё это капитан нанесёт на карту, доложит выше. Может быть, эти данные помогут хоть какому-нибудь батальону, отходящему на новый рубеж, какой-нибудь части, готовящей контрудар, может быть, благодаря нам с Петькой немецкая колонна попадёт в засаду и будет разгромлена.

Пускай это мелочь, капля в море, но из капель складывается река.

Время тянулось медленно. Луна поднялась над лесом, залив овраг призрачным серебристым светом.

Я менял позу, разминал затёкшие ноги, снова замирал. Слух улавливал каждый шорох. Вот пробежал ёж, сопя и топоча в листве, хрустнула ветка под тяжестью совы, снявшейся с сука, послышался стрёкот ночной птицы…