— Осторожней, ироды, — зашипел дед, когда мы его подняли, — Ногу, мне не выверните!

— Терпи, Архип Михалыч.

— Я-то терплю, это вы парни криворукие.

Мы доволокли деда до лестницы, и тут начался настоящий цирк. Лестница оказалась узкой, рассчитанной на одного, а нас было трое, причём один из троих представлял собой многослойный тюк в тулупе и кроличьей шапке, который матерился на каждой ступеньке.

— Петька, лезь вперёд, — скомандовал чётко, — Я его снизу подсажу, а ты сверху тяни.

Зуев кивнул и полез наверх, перепрыгивая через ступеньку. Я обхватил деда поперёк туловища, стараясь не уронить и не задеть больные ноги.

— Ну, готов?

— Отродясь не был готов, — буркнул Архип.

Я начал подниматься, толкая деда вверх, тулуп расползался в руках, одна телогрейка сползла и повисла, как хвост павлина, причём общипанного.

Сверху Петька вцепился деду в ворот и потянул. Лестница жалобно заскрипела, одна ступенька хрустнула под моей ногой.

— Господи, уроните ведь, чёрти! — ахнула тётя Маша, заглядывая сверху.

— Не уронят, — прохрипел дед, — А уронят, так я им задам.

— Тяну! — крикнул Петька и рванул сильнее.

Дед вылетел через край лаза, как пробка из бутылки после того, как я подтолкнул его снизу последним усилием, а Мария Тимофеевна с Петькой подхватили его наверху.

Когда я вылез следом, дед Архип уже сидел на лавке, привалившись к стене, и тяжело дышал. Лицо у него было серым, в испарине, но глаза сверкали злым злорадством.

— Два дня, — прохрипел он, — Два дня в яме просидел, как крот. Спина не гнётся, колени не гнутся, нос течёт, а в утробе только сухарь и полкрынки молока.

— Архип, да что ты говоришь, там на полках заготовки стоят, неужто не испробовал, — вскинула брови Анна.

— Дура ты, Нюрка. Они ж на верхних полках стоят, где бы мне дотянуться?

— Ох, точно, прости Михалыч.

— Пустое, — отмахнулся он от женщины, повернувшись к Марии Тимофеевне, — Маша, у тебя чай горячий есть, а лучше чарочку наливки, а ещё лучше стопарь самогона.

— Я сейчас, Архип Михайлович, есть самогон. Я мигом принесу, — встрепенулась Нюра.

— А я чай поставлю, — крикнула Мария и метнулась к печке с такой стремительностью, будто только и ждала возможности занять руки чем-то знакомым.

Женщина загремела заслонкой, полезла за щепой. До моего слуха сразу же донеслось шуршание бересты.

Через минуту в печи занялся огонёк, и по тёмной избе поплыл тёплый, живой запах горящего дерева.

Мария Тимофеевна стащила с деда верхний слой тряпья, размотала мокрые обмотки на ногах, при этом охая и причитая.

— Ты бы хоть шевелился там, Михалыч, застудишься ведь!

— Да шевелюсь я, шевелюсь.

Они ругались привычно, по-семейному, как ругаются люди, которые вместе съели не один пуд соли.

Нюра поставила на печь чугунок с водой, достала откуда-то из-за балки жестяную банку с чаем, отсыпала в кружку щедрую горсть.

Когда вода закипела, и Мария налила дымящийся чай в большую щербатую кружку, она подошла к деду, присела рядом на корточки и протянула ему питьё обеими руками, бережно, как подносят лекарство.

— Пей, Михайлович, горяченький.

Дед обхватил кружку негнущимися, корявыми пальцами, поднёс к губам и сделал первый глоток.

В это же время вернулась Нюра, таща полупустую бутыль с мутной жидкостью.

— Вот это дело, наливай, да спасителям нашим тоже плесни. Они хоть и герои, порешили немцев, но мальчишки ещё, натерпелись поди страху.

— Угу, — не стал отрицать Петька.

— Не надо нам самогона, а вот от чая бы не отказались.

— Слабаки, — хмыкнул дед Архип, — беря стакан, наполненный практически до краёв, и лихо опрокинул его содержимое в себя.

Зажмурился, крякнул, и по его серому лицу медленно разлилась краска.

— Хорошо-то как, — протянул он с чувством, — Вот это, Нюра, я понимаю, дело, — и тут же оглушительно чихнул.

Мария Тимофеевна тем временем повернулась ко мне, и её лицо, только что мягкое от заботы о деде, вновь сделалось строгим и хозяйственным.

— А ты, Алексей, погоди-ка, — женщина оглядела меня с ног до головы, задержавшись взглядом на пропитанной кровью рубахе, и покачала головой, — Господи, да на тебе же живого места нет. Снимай всё, живо, постираю, к утру просохнет у печи.

Я посмотрел на себя. Рубаха и правда превратилась в бурую, задубевшую тряпку, липнущую к телу. Штаны тоже были заляпаны кровью от колена до пояса.

— Не стоит, тётя Маша, — произнёс я, — Не до стирки сейчас. Нам скоро уходить.

— Как это не до стирки? — она уперла руки в бока, — Ты в таком виде куда пойдёшь? Тебя первый же встречный за версту приметит, весь в кровище, как мясник с бойни. Снимай, кому говорю. Ишь ты, собрались уходить на ночь глядя. До утра в деревне переночуете. Нормально отдохнёте, покушайте, а утречком с новыми силами в путь.

Логика в её словах была, и я уже потянулся к вороту, но женщина вдруг замерла на полуслове, будто споткнулась о собственную мысль. Постояла секунду, глядя куда-то мимо меня, а потом махнула рукой.

— Да что ж я, дура старая… Стирать вздумала, кровь-то всё одно не отойдёт, погоди-ка.

Женщина развернулась и быстро прошла за перегородку, туда, где стоял сундук. Скрипнула тяжёлая крышка. Мария Тимофеевна опустилась перед сундуком на колени и замерла, склонившись над ним. Из глубины пахнуло нафталином и слежавшейся тканью.

— Вот, — произнесла она глухо, доставая аккуратно сложенную стопку одежды, — Сынка моего, Гришки, всё чистое, глаженое.

Мария Тимофеевна поднялась, прижимая одежду к груди, и я увидел, как задрожали её губы.

По моему молчаливому взгляду она поняла, что я хотел спросить.

— Забрали его в первый же день, — произнесла женщина тихо, — Двадцать три года всего, высокий, статный, первый жених на деревне… так что его одежда как раз тебе впору будет, ты вон какой вымахал, хоть и молодой ещё, — Мария провела ладонью по сложенной рубахе, разглаживая несуществующую складку, — Всё лежит вот, жду. А кого жду? Может, и нет уже моего Гришеньки на белом свете…

— Не надо так, тётя Маша, — начал я, — Верить нужно, что ваш сын вернётся.

Женщина сунула одежду мне в руки и отвернулась на мгновение, смахивая с глаз слёзы.

Рубаха и штаны оказалась из плотного, добротного полотна, которое хранило слабый запах домашнего мыла.

— А теперь пошли, обмою тебя. Нюра, полей нам!

Меня вывели в сени. Мария Тимофеевна притащила деревянную лохань и ведро тёплой воды, подогретой на той же печи.

— Раздевайся до пояса, — скомандовала тётя Маша тоном, не терпящим возражений, — И ты, Петя, тоже иди сюда, на тебе хоть и меньше крови, но тоже вон, забрызган весь.

Петька, который до этого молча топтался у двери, подошёл неохотно. Лицо у него было всё ещё бледное, отсутствующее.

Я стянул задубевшую рубаху через голову. Мария Тимофеевна намочила чистую тряпицу, намылила её обмылком хозяйственного мыла и принялась оттирать кровь с моих рук, шеи, груди. Вода в лохани почти сразу стала розовой, потом бурой. Женщина работала молча, сосредоточенно, как работают деревенские бабы, привыкшие обмывать новорождённых, покойников и раненых, не делая между ними большой разницы в смысле необходимого ухода.

— Худой ты какой, — пробормотала она, проводя тряпицей по моим рёбрам, — кожа да кости, кормить тебя больше надо.

— Я не худой, хмыкнул в ответ, просто жилистый. Вы не смотрите так, я сильный, — получилось как-то неловко.

Нюра поливала мне на руки из ковшика. Руки у неё всё ещё подрагивали, и вода лилась неровно: то струйкой, то плеском.

Когда дошло до лица, Мария Тимофеевна вдруг остановилась.

— Ох ты ж, — выдохнула она, — Щека-то у тебя…

Я и сам почувствовал.

Стоило тёплой воде коснуться левой щеки, как её обожгло, а следом по коже потекло что-то тёплое.

Рана, оставленная ногтями офицера, от уха до скулы, снова открылась. Запёкшаяся корка размокла, и кровь потекла заново, тонкими струйками, смешиваясь с водой.

— Царапина, — произнёс я, — Ерунда.

— Молчи уж, царапина, — Мария Тимофеевна нахмурилась, разглядывая мою щёку в свете лампы, — Это тебя чем так? Будто кошка драла.

— Ногтями, — ответил честно, — Офицер, когда я его… В общем, вцепился в лицо.

Женщина поджала губы.

— Нюра, неси-ка сюда чистую тряпицу да ту склянку, что на полке в горнице стоит, которая с мутной водой. Это спирт хлебный, дед на растирку держит.

Нюра метнулась в горницу. Из комнаты донёсся голос Михалыча:

— Мой спирт трогать? Нюрка, поставь на место, зараза ты этакая!

— Дед, там мальцу лицо обработать надо! — крикнула в ответ Мария Тимофеевна.

— А, лицо, это другое дело, — тут же смягчился Архип, — На дело святое не жалко. Только не всё выливай, оставь на донышке, для сугреву!

— Старый дурак, тебе что, бутыля самогона мало?

В ответ Михалыч что-то пробубнил, но я не расслышал, но всё равно, не удержался и фыркнул, хотя щёку тут же снова обожгло болью. Петька рядом тоже криво усмехнулся, впервые за последний час.

Нюра принесла склянку и пару листов подорожника. Мария Тимофеевна усадила меня на низкую скамеечку, наклонила мою голову к свету и принялась за дело.

— Терпи, — предупредила она, — Жечь будет.

Она смочила тряпицу спиртом и приложила к разодранной щеке. Кожу обожгло так, будто по ней провели раскалённым железом. Я сжал зубы, но не дёрнулся. За двадцать лет прошлой жизни через мои щёки, руки и спину прошло столько всякого, что деревенская обработка спиртом воспринималась почти как ласка.

— Ишь, и не морщится, — с уважением заметила тётя Маша, — Другой бы визжал, как поросёнок.

— Привык, — ответил я.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала, лишь промокнула рану, чистой тканью

— Вот так, держи, пока кровь не остановится. Ничего, до свадьбы заживёт, но след, боюсь, останется. Отметина на всю жизнь.

— Ничего, — произнёс в ответ, — Мужика шрамы не портят.

Дед Архип, услышав это из горницы, крякнул одобрительно:

— Верно баешь, парень! Меня вон в четырнадцатом годе штыком в бок пырнули, так я благодаря этому шраму полдеревни девок… — он осёкся, покосившись на женщин, и закончил совершенно по-другому, не так, как хотел: — в общем, гордился я тем шрамом.

— Будет тебе, старый охальник, — беззлобно бросила Мария Тимофеевна.

Пока она перевязывала мне щёку узкой полоской чистой холстины, обмотав её вокруг головы, Нюра занялась Петькой.

Друга тоже отмыли, оттёрли брызги крови с шеи и рук. Крови на нём было немного, но парень стоял покорно, как маленький, и позволял себя обихаживать. Видно было, что забота чужих женщин потихоньку возвращала его в чувство, вытаскивала из той чёрной ямы, куда он провалился после первого убийства.

Я натянул рубаху Гриши. Она и вправду пришлась впору, чуть широковата в плечах, но это даже к лучшему. Штаны сели как влитые. Чистая, сухая одежда после всего пережитого казалась невероятной роскошью.

Мария Тимофеевна смотрела на меня, и в глазах у неё стояли слёзы, но она улыбалась.

— Ну вот, — произнесла она, — Совсем другой человек, Гришина рубаха тебе к лицу.

Она вдруг шагнула вперёд и коротко, крепко обняла меня, ткнувшись лбом в моё плечо точно так же, как несколько часов назад это делал Васька на станции. Тётя Маша постояла так несколько секунду, потом отстранилась и деловито вытерла ладонью глаза.

— Так, хватит слёзы лить. Кормить вас надо, а то повалитесь без сил, за стол, оба, живо.

Спорить с ней было бесполезно, да и, честно говоря, не хотелось. После ночного боя и напряжения тело требовало еды с особой жадностью.

Мы вернулись в горницу. Дед Архип уже сидел во главе стола, размотанный из своих тулупов, оставшись в одном ватнике и всё той же кроличьей шапке, которую он снимать наотрез отказался. Перед ним стоял початый стакан самогона и лежал ломоть хлеба.

— Садитесь, вояки, — велел он, махнув рукой на лавку, — Маша, мечи на стол, что есть, будем наших спасителей потчевать.

Женщины засуетились. На столе почти мгновенно появилась варёная картошка в мундире, ещё горячая, исходящая паром, миска квашеной капусты с брусникой, полкраюхи чёрного хлеба, шматок сала, порезанный тонкими ломтиками, крынка молока и десяток яиц. По деревенским меркам военного времени это был настоящий пир, и я понимал, что женщины выставляют на стол последнее, лучшее, что у них есть.

— Тётя Маша, не нужно так, — попытался я возразить, глядя на сало, — Вам самим пригодится.

— Цыц, — оборвала она меня незлобиво, — В моём доме за столом не спорят, ешь, что дают.

Дед Архип пододвинул к нам с Петькой картошку.

— Навались, ребята и вот что, — он поднял узловатый палец, — картоху всухомятку не жуйте, капусткой закусывайте? Капуста, она после трудов ратных первое дело: и желудку легче, и дух бодрит.

Он подцепил заскорузлыми пальцами добрую щепоть квашеной капусты и демонстративно отправил в рот, аппетитно захрустев.

— Во! Чуешь, как хрустит?

— Дед Архип, ты на капусту особо не налегай, а то ночью опять воздух испортишь.

— Да ну тебя, Машка! Не бывало такого. Наговариваешь ты на меня.

— Ага-ага, — усмехнулась женщина.

Я взял горячую картофелину, и обжигая пальцы, разломил её пополам, втягивая носом обжигающий пар, затем присыпал солью, и следуя наставлению деда, зачерпнул капусты.

— Вкуснотища.

Еда показалась мне вкуснее любого блюда из моей прошлой сытой жизни. Тело мгновенно откликнулось на тепло и пищу, а по жилам будто разлился огонь, который, впрочем, быстро потух, вызывая чувство расслабленности и сонливости.

Петька рядом ел жадно и торопливо, глотая почти не жуя. Мария Тимофеевна смотрела на него и качала головой.

— Не спеши, Петенька, не спеши, подавишься. Никто у тебя не отнимет.

— Он у нас проголодался, — вступился я за друга, — Мы со вчерашнего дня почитай ничего не ели, кроме сухаря.

— Батюшки, — ахнула Нюра, — Да как же так!

Она тут же подвинула к Петьке крынку с молоком.

— Пей, пей, милый, молочко козье, свежее, полезное.

Дед Архип тем временем сделал ещё глоток из своего стакана, крякнул, занюхал коркой хлеба и хитро прищурился, глядя на меня.

— А что, Алексей, — начал он, — расскажи-ка старику, как вы немцев порешили?

Пришлось рассказывать.

— Вот, как-то так, — развел я руками, а Петька вновь побелел, даже забыв про еду.

— Ножом, — уважительно повторил дед. — Это по-нашему, значит, подполз и того… — он выразительно чиркнул большим пальцем себе по горлу, — Меня этому ещё в Первую Мировую учили. Мы, бывало, тоже к врагам в окопы ночью хаживали, — он мечтательно зажмурился, — Эх, времечко было.

— Архип, ну что ты за ужином-то, — поморщилась Мария Тимофеевна, — Кусок ведь в горло не полезет.

— А чего? — искренне удивился дед, — Дело житейское, парни вот, понимают, — Михалыч подмигнул нам с Петькой, — Понимаете ведь, ребята?

— Понимаю, — усмехнулся я, беря ещё одну картофелину.

Зуев, наоборот, нахмурился, не спеша отвечать.

— Во! — обрадовался Архип поддержке, — А ты, Маша, капустку мальчишкам подкладывай и в мужские разговоры не лезь, — Архип повернулся к Петьке, который вновь принялся жевать сало, но уже без особого удовольствия, — А ты, парень, чего такой смурной, первый раз что ли человека жизни лишил?

Мой друг замер с куском во рту и опустил глаза.

— Первый, — произнёс он глухо.

Дед Архип неожиданно перестал балагурить, отставил стакан в сторону, наклонился через стол и внимательно посмотрел на Зуева, в этот момент в выцветших глазах старика я заметил искреннее сострадание.

— Тяжко? — спросил он тихо.

Петька кивнул, не поднимая головы.

— Это правильно, что тяжко, — произнёс дед, — Значит, душа у тебя живая, человеческая. Кому убить легко, тот не человек, а зверь, — дед немного помолчал, — Только ты вот что запомни, малец, тот, кого ты сегодня положил, он бы завтра Нюрку, да Машку пристрелил и тебя бы к стенке поставил, глазом не моргнув, а потом пошёл дальше и мамку твою пулями изрешетил.

Зуев вскинулся, сузив глаза.

— Да как…

— Запомни это, Петька, крепко запомни, — перебил его дед Архип, — И бей врагов наших без сожаления. Понял?