Петька молчал, опустив голову.

— Дай сюда, — я осторожно забрал у него револьвер. — Дыши, Петька, глубоко дыши.

Друг послушался, сделав несколько тяжёлых, рваных вдохов, а затем его дыхание начало выравниваться.

— Лучше?

— Нет, — честно ответил он, — Но ничего, переживу.

— Конечно, переживёшь, куда ты денешься? — подтвердил я, — А сейчас помоги мне обыскать деревню, тут где-то должен быть ещё один немец.

Я увидел, как Зуев стиснул зубы и тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение.

— Пойдём, — произнёс он твёрдо.

— И да, Петька, с боевым крещением тебя.

— Да иди ты…

Мы пробежались по деревне за двадцать минут, в дома не заходили, ориентируясь по косвенным признакам. Не хотелось упустить гада, ведь он мог прыгнуть на мотоцикл и свалить из деревни.

Повезло, я нашёл немца в сарае у крайнего дома. Солдат спал на сене, завернувшись в шинель и даже не слышал выстрелов.

Он проснулся только тогда, когда я открыл скрипучую дверь, и сразу же потянулся к винтовке, стоявшей у стены. Я выстрелил первым из трофейного вальтера, снятого с мёртвого офицера. Пуля попала в грудь, солдат откинулся назад и затих.

Я опустил руку с пистолетом и прислонился к стене сарая. В нос тут же ударил запах сена, навоза и пороховой гари. Ноги стали ватными, тело наконец-то разрешило себе расслабиться, и я медленно сполз по стене, усевшись на землю.

Петька стоял в дверях, держа наган обеими руками, направив ствол вниз, и молча глядя на меня.

— Всё, — произнёс хрипло, — Закончили.

Зуев кивнул, потом вдруг отвернулся, шагнул за угол сарая, и до моих ушей донёсся характерный звук. Петьку рвало.

Я не двинулся с места.

Каждый переживает первое убийство по-своему: кого-то трясёт, кого-то рвёт, кто-то ревёт белугой…

Я, в свой первый раз, в Чечне, просто сел и тупо смотрел перед собой минут десять, ничего не видя и не слыша. Петька ещё долго продержался, гася эмоции, и отпустил их только тогда, когда дело было сделано.

Зуев вернулся через минуту, вытирая рукавом мокрое от пота лицо. На мой вопросительный взгляд он горько усмехнулся.

— Я в порядке, — произнёс тихо.

Не стал спорить, хоть и знал, что это не так.

— Нужно проверить дома, — проворчал я, поднимаясь, — В деревне могли остаться ещё люди.

Мы ходили по тёмной деревенской улице, заглядывая в избы. Петька двигался за мной, на расстоянии двух шагов, держа наган стволом вниз. Парень справился с потрясением, его дыхание выровнялось, а руки перестали дрожать.

Первый дом оказался пуст.

Дверь оказалась не заперта. Стоило зайти внутрь, как внос ударил затхлый запах. На столе стояла опрокинутая кружка, в печи давно уже не горели угли. Жители ушли, задолго до прихода немцев.

Я быстро осмотрел горницу, заглянул за перегородку, кровать была разобрана, а сундук распахнут. Люди уходили второпях, хватая самое необходимое.

Во втором доме была та же картина: пустые стены, брошенная утварь и запах покинутого жилья.

Третий, четвёртый…

Деревня казалось вымершей, только ветер скрипел ставнями и где-то во дворе позвякивали незапертые калитки.

Я начал терять надежду найти кого-то живого, когда Петька вдруг тронул меня за плечо.

— Слышишь? — прошептал он.

Я замер, повернув голову.

Сначала ничего не уловил, кроме стрёкота сверчков, далёкого крика совы, да шелеста листвы, а потом услышал тихий, едва различимый звук, доносившийся из дома на противоположной стороне улицы. Это был не стон и не плач, казалось, словно кто-то дышал через зажатый рот, стараясь не издать ни звука.

Я жестом указал Петьке на дом и двинулся к крыльцу.

Ступеньки оказались шаткими, одна доска отсутствовала, и я аккуратно перешагнул через темный провал. Дверь оказалась чуть приоткрыта.

Я, не раздумывая, шагнул внутрь.

В сенях было темно, хоть глаз выколи.

Прислушался, и снова уловил этот звук, доносящийся из дальней комнаты за перегородкой, похожий на тихое, сдавленное рыдание.

— Не бойтесь, — произнёс я негромко, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе, — Мы свои, немцев больше нет.

Дыхание за стеной оборвалось, наступила абсолютная тишина, та самая, когда человек замирает полностью, перестаёт дышать, вжимается в стену и молится, чтобы его не нашли.

— Мы русские, — добавил я, делая ещё один шаг вперёд, — Из деревни Залесье. Немцев мы убили, всех шестерых, Вам ничего больше не угрожает.

Тишина длилась ещё несколько секунд, а затем из-за перегородки раздался женский надтреснутый голос.

— Чем докажешь, что свой?

Голос дрожал, но в нём звучала не мольба, а требование. Это был суровый, упрямый голос деревенской бабы, которая слишком много пережила за последние дни.

Я чуть усмехнулся, несмотря на ситуацию.

— Меня зовут Алексей Мишин, я из Залесья. Рядом со мной Пётр Зуев, оттуда же. Мы шли через ваш район на разведку. Часового у грузовика я убил, двоих, которые в правлении засели тоже, офицера прирезал у избы, что через три двора отсюда, а последнего Петька застрелил. Можете выйти и убедиться, если не верите.

За перегородкой возникла возня, шёпот, потом ещё один голос, тоже женский, но моложе, тоньше:

— Маш, а вдруг правда? Маша, ну послушай, он же по-русски говорит…

— Замолчи, — отрезала первая, — Один ихний тоже по-нашему говорил, может и этот такой же.

— Да свой я, свой. Будь на моем месте немец, уже давно вытащил вас оттуда пинками.

Скрипнула половица, и в проёме перегородки появилась невысокая, плотная фигура, в тёмном платке. В руке у неё было что-то длинное, и я не сразу понял, что это кочерга.

Женщина стояла, выставив своё оружие вперёд, как пехотинец выставляет штык, и вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть меня.

— Хенде хох, — рявкнула она.

— Простите тётенька, по-немецки не шпрехаю.

— Какая я тебе тётенька?

— Зажгите лампу и посмотрите на нас, — произнёс я спокойно.

Женщина помедлила, а затем за её спиной чиркнула спичка, затрепетал жёлтый язычок огня, и свет от керосиновой лампы, вынесенной второй женщиной, залил сени тусклым, дрожащим сиянием.

Вот тут они и увидели меня, округлив от удивления глаза.

Перед ними стоял шестнадцатилетний пацан с разодранной щекой, залитый чужой кровью, с охотничьим ножом в одной руке и немецким вальтером в другой. Рубаха превратилась в мокрую, тёмную тряпку, прилипшую к телу, на лице была размазана грязь.

За моей спиной, в дверном проёме, мялся бледный Петька.

Кочерга дрогнула и медленно опустилась.

Женщине в платке оказалось на вид лет пятьдесят. Она была сухой, жилистой, с глубокими морщинами у рта и тёмными, запавшими глазами. Посмотрев на меня несколько секунд, не моргая, женщина перевела взгляд на Петьку, затем снова на меня, на нож в моей руке и испачканную кровью ожежду.

— Господи Иисусе, — прошептала она и медленно осела на лавку, выронив кочергу, которая с грохотом упала на пол.

Вторая, худая, с заострившимся от недоедания и страха лицом, большими, светлыми, лихорадочно блестевшими глазами, оказалась помоложе, примерно лет тридцати пяти — сорока. Платок у неё съехал на плечи, обнажив тёмные, спутанные волосы, руки, державшие лампу, тряслись так, что стекло позвякивало о металлический обод.

— Немцев… убили? — произнесла она едва слышно, — Всех?

— Всех шестерых, — подтвердил я.

— И ихнего… главного, в фуражке который?

— И его тоже.

Молодая баба один раз коротко всхлипнула, потом зажала рот ладонью и замотала головой, словно не верила, что бояться больше нечего.

— Ты правду говоришь, мальчик? — старшая подняла на меня глаза, — Не обманываешь?

— Пойдёмте, покажу, если хотите.

— Нет! — молодая испуганно вскрикнула и отступила в глубь комнаты, — Нет, не хочу, не надо, я не пойду туда…

Старшая посмотрела на неё, затем снова перевела взгляд на меня.

— Верю, не стал бы ты врать, весь в крови ихней стоишь, — произнесла она тяжело и заплакала.

Не так, как плачут женщины в кино, красиво и трогательно, а по-настоящему, страшно, с воем, который поднимается откуда-то из-под рёбер и рвётся наружу, как зверь из клетки.

Она выла, раскачиваясь на лавке, обхватив себя руками, и слёзы текли по её морщинистым щекам двумя горькими дорожками, а из горла вырывались хриплые, судорожные звуки, от которых у меня свело скулы.

Молодая тоже заплакала, тихо, прижавшись к стене и закрыв лицо ладонями. Лампа в её руке опасно накренилась, и я шагнул вперёд, осторожно забрав её из ослабевших рук, и поставил на стол.

Петька стоял в дверях, не двигался. Я видел, как он сглатывает слюну, как ходит кадык на его шее, как подрагивает подбородок.

— В деревне только вы двое или ещё кто остался? — поинтересовался я, когда рыдания начали стихать.

Старшая утёрла лицо подолом передника, шумно втянула носом воздух и заговорила, сперва сбивчиво, комкая слова, потом ровнее.

— Трое нас, я, Нюра, — указала она пальцем на вторую женщину, — то есть, Анна Григорьевна, и ещё дед Архип, он в погребе сидит, не вылезает уже второй день, боится, старый.

— А вас-то саму как зовут?

— Мария Тимофеевна, можно просто тётя Маша.

— Тётя Маша, деревня ваша как называется? — уточнил я.

— Дубки, — ответила Мария Тимофеевна, — Было двадцать три двора, когда слухи пошли, что немцы близко, народ побёг, а у деда Архипа ноги не держат, он решил здесь остаться, сказал, не станет на подводе место занимать, пускай детки едут.

— А вы чего тогда?

— А мы с Нюркой его бросить не смогли.

— А бабка, которую они… — я не закончил фразу.

Мария Тимофеевна стиснула зубы, желваки проступили на её сухих скулах.

— Прасковья Ильинична, соседка моя… была.

— Немцы когда в деревне объявились?

— Два дня назад приехали, сначала в правлении засели, а после по домам пошли, искали мужиков и оружие. Прасковью допрашивали, орали, но она ни слова им не сказала, да и что сказать, ничего ведь и так не знала. Вывели Ильиничну из избы, и протащили через всю улицу, как собаку на верёвке, а потом пристрелил, как…

Женщина замолчала, зажав рот кулаком.

А вы где всё это время были?

— Мы поначалу с Нюрой в подполе сидели, — продолжила она через полминуты, когда немного справилась с собой, — Немцы в наш дом тоже заходили, но не нашли. Подпол у меня хорошо спрятан, за печкой, люк половиком прикрыт. Мы там просидели с вечера до утра, потом вылезли. Думали бежать, но куда с дедом? Он же идти не может, вот они нас и нашли. Поиздевались вдоволь, твари поганые, особенно над Нюркой, она ж баба видная, не чета мне, старухе.

Я сжал кулаки, прекрасно понимая, как именно они издевались, судя по рыку, который издал Петька, друг тоже всё понял.

Анна Григорьевна в очередной раз всхлипнула.

— А дальше что? — спросил я, стараясь скорее перевести тему.

— Нюрку заставили картошку чистить, яйца собирать, козу доить, а я воду таскала. Жрать им ублюдкам захотелось. Дед Архип в это время в погребе сидел, они его, слава Богу, не видели. Мы уж, если честно думали, конец нам пришёл, они ведь, — голос женщины окреп, и в нём проступила жёсткая, горькая злость, — Они сказали, что через несколько дней сюда приедет ещё человек тридцать, что тут будет стоянка, а мы должны будем их развлекать.

— Гады, — выплюнул Петька.

— Тридцать, это скорее всего рота или усиленный взвод. Немцы собираются использовать Дубки как опорный пункт.

Это было очень важно, именно такую информацию ждал Соколов.

— Значит, через несколько дней? — уточнил я.

— Так они говорили.

Я повернулся к Петьке.

— Давай-ка спустимся за дедом Архипом, поможем ему подняться, а потом ты пробегись по оставшимся домам, может, ещё кто-то прячется.

— Сделаю, — кивнул Зуев и метнулся к погребу, откинул половик в указанном месте и замер, смотря на ровные доски.

— Эмм-м…

— Так ты вон ту боковую досочку подцепи кочергой, видишь зазор небольшой имеется?

— Угу. Сейчас, да давай т зараза, поддавайся.

Я подошел к другу, помогая разобрать вход.

— Леха, прошептал Петька, — Дед два дня в погребе, может уже околел напрочь. Спустимся, а там окоченевший труп.

— Всё может быть, но давай надеяться на лучшее.

Доска поддалась с протяжным скрипом, за ней вторая и третья…

Из открывшегося лаза дохнуло сырым, погребным холодом, смешанным с запахом земли, прелой картошки и чего-то кислого, застоявшегося. Я взял лампу со стола и поднёс к краю.

Жёлтый свет провалился вниз, выхватив из темноты узкую, крутую деревянную лестницу с истёртыми ступенями, уходившую в земляной пол погреба. По стенам тянулись полки с банками, некоторые опрокинулись и разбились, на полу поблёскивали осколки стекла в мутной луже рассола.

— Дед Архип! — позвал я негромко, — Дед Архип, слышишь меня?

Ответа не последовало.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами, Петька покосился на меня, и я увидел в его глазах ту же мысль: опоздали.

— Дед Архип! — повторил я громче, — Мы русские, свои! Немцев больше нет!

Только тогда из дальнего угла погреба, из-за огромной бочки с квашеной капустой, раздался звук, от которого у меня разом отлегло от сердца.

— Апч-хи! — а следом моих ушей достиг хриплый, скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос: — Чаво орёшь? Не глухой, чай, прекрасно слышу…

Петька выдохнул и привалился лбом к краю лаза.

— Живой, чёрт старый, — пробормотал он, и в голосе его было столько облегчения, что хватило бы на десятерых.

— Сам ты чёрт, — донеслось снизу, — Кто такие, Маша, ты там?

— Здесь я, здесь, Архип Михалыч! — Мария Тимофеевна подбежала к лазу и наклонилась, — Наши это, свои мальчишки! Немцев побили, всех до единого!

Снизу раздался ещё один чих и глухое ворчание.

— Побили, говоришь? Хм-м, ну, допустим. А вытащить меня тогда кто-нибудь додумается, или мне тут до второго пришествия сидеть?

Я усмехнулся, сунул лампу Петьке и полез вниз.

Ступеньки заскрипели под моими ногами, одна треснула, и я чуть не провалился, успев перехватиться за верхнюю перекладину. Спрыгнул на земляной пол, и ботинки тут же чавкнули в чём-то мокром.

Петька спустился следом, держа лампу над головой, свет скользнул по погребу, вырывая из темноты приземистый, сводчатый потолок, ряды полок, пустые мешки, сваленные в углу, нечто, похожее на огромную гору тряпья.

Гора шевельнулась, а я подошёл ближе и присел на корточки.

Дед Архип сидел на перевёрнутом деревянном ящике, прижавшись спиной к земляной стене. На нём был овчинный тулуп, надетый поверх какого-то ватника, поверх тулупа ещё одна телогрейка, замотанная вокруг плеч и груди, как кокон, а на голове кроличья шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Из-под шерстяного шарфа торчала жёлтая, седая борода, а из-под кустистых бровей на меня смотрели два живых, цепких, хитрых глаза. Дед варежкой вытирал распухший, красный нос, из которого практически беспрерывно текли сопли.

Рядом с ним стояла пустая глиняная крынка.

— Ну, здравствуй, дед, — произнёс я.

Старик смерил меня долгим, оценивающим взглядом, задержался на крови, покрывавшей мою одежду, на вальтере, торчавшем за поясом, на разодранной щеке, затем перевёл глаза на Петьку, стоявшего с лампой.

— Здравствуете, — коротко бросил Зуев.

— Здорово, коли не шутите, — проскрипел он, — Немца, значит, порешили?

— Порешили.

— Скольких?

— Шестерых.

Дед крякнул, пожевал губами.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

— Врёшь.

— Хотите верьте, хотите нет…

Старик снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое, чего я не ожидал. Это было не удивление и не недоверие, а скорее тяжёлое, мужицкое, одобрение.

— Молодцы, — произнёс он коротко и тут же добавил: — Ну, чего стоишь? Вытаскивай давай, ноги затекли, сил нету.

Я присел рядом, закинул его левую руку себе на плечо.

— Петька, с другой стороны бери, — коротко бросил другу.

Зуев поставил лампу на полку, подошёл и подхватил деда справа. Из-за намотанного на него тряпья Архип казался неподъёмным.