Двадцать метров, расстояние, которое можно преодолеть за несколько секунд бегом, но мне нужно было пройти его абсолютно бесшумно.

Я опустился на четвереньки, а затем лёг на живот, прижимаясь к земле всем телом.

Нож я держал в правой руке, лезвием вдоль предплечья, прижав к себе, чтобы случайно не звякнуть о камень или железку. Левая рука ощупывала землю впереди, проверяя каждый сантиметр, прежде чем перенести вес.

Полз я медленно, стараясь не издать ни звука и не привлекать к себе внимание. В прежней жизни, на курсах повышения квалификации в Подмосковье, инструктор-спецназовец по прозвищу Хорёк учил нас ползти так, чтобы на расстоянии двух метров тебя не услышал человек с нормальным слухом, тогда я думал, что это невозможно, а потом научился и понял, что возможно всё, если ты достаточно терпелив и опытен.

Однако, сейчас у меня было другое тело, которое могло подвести в любой момент, поэтому я был сосредоточен как никогда. Нервы натянулись как гитарная струна, но при этом, каждый мускул работает точно и экономично.

До цели осталось десть метров, часовой по-прежнему дремал. Я слышал его ровное, глубокое дыхание с едва различимым присвистом, который бывает у людей, набравшихся спиртного. От немца доносился кислый запах перегара и табачного дыма. Автомат МР-40 лежал поперёк колен, ремень свисал вниз, касаясь земли. Каска немца съехала на нос, прикрывая верхнюю половину лица.

Преодолев ещё пять метров, я остановился и замер, вслушиваясь. Тусклый свет от керосиновой лампы в окне мерцал неровно. Из правления не доносилось ни звука Остальные немцы либо спали, либо ушли в другие избы.

Прополз ещё немного вперёд и привстал на корточки, перенося вес на носки.

Сердце в груди колотилось гулко и мощно, кровь стучала в висках, но руки были сухими и твёрдыми. Тело шестнадцатилетнего подростка выбрасывало адреналин щедрыми порциями, и я чувствовал, как этот поток заряжает мышцы нечеловеческой, звериной энергией.

Осталось всего чуть-чуть, я уже подобрался к цели и чувствовал тепло, исходящее от немецкого тела, видел расстёгнутый воротник мундира, обнаживший бледную шею с пульсирующей жилкой, щетину на подбородке и слипшиеся от пота волосы, торчащие из-под каски.

Последнее мгновение и я взвился из темноты.

Левая рука легла на лоб, рванула голову назад, обнажая горло. Правая, с ножом, пошла поперёк шеи одним слитным, коротким движением, которому меня учили на специальных курсах. Я многократно отрабатывал их на манекенах в тренировочном лагере, надеясь, что никогда не придётся применять на практике, но пришлось и не однократно. Помню первый раз случился в двухтысячном, под Шатоем, когда мы снимали часовых боевиков перед штурмом опорного пункта. Тогда я был взрослым мужиком с мускулами, закалёнными армейской жизнью. Сейчас мои руки были тоньше и слабее, но лезвие охотничьего ножа оказалось бритвенно-острым, а мышечная память не подвела.

Впрочем, ещё после встречи с немцами в Залесье, я понял, что не потерял свои навыки.

Немец дёрнулся. Автомат соскользнул с его колен, и я в последнюю долю секунды подхватил его левой рукой, не дав упасть на землю. Звякни ствол о камень, и всё было бы кончено.

Солдат захрипел и забулькал кровью. Его руки метнулись к горлу, пальцы впились в мои запястья с силой, о которой не подозреваешь у умирающего человека. Я обхватил его сзади, прижимая к себе, не давая дёрнуться или упасть с ящика. Продержал секунд пятнадцать. Хватка на моих запястьях ослабла, пальцы разжались, и тело фрица обмякло.

Я медленно опустил немца обратно на ящик, привалив к колесу грузовика так, чтобы со стороны казалось, будто часовой всё ещё дремлет. Каска сползла ещё ниже, прикрыв лицо. Автомат я положил обратно на колени, тёмная лужа, расползавшаяся по земле, была почти незаметна в темноте ночи.

Вытер лезвие о штанину немца и посмотрел на свои руки, с удивлением отметив, что они дрожат.

Ох уж это мальчишеское тело.

Несколько раз глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Помогло, тремор почти мгновенно прекратился.

Я замер, прислушиваясь. Где-то далеко, за деревней, прокричала ночная птица, ветер шевельнул листву яблони, стоявшей у забора, кроме этого, не было слышно ни звука.

Осторожно обошёл грузовик, заглянув в кабину.

Пусто.

В кузове под брезентом угадывались очертания ящиков, скорее всего это были боеприпасы, продовольствие или снаряжение. Я мысленно отметил это и двинулся к правлению.

Прижался плечом к косяку, заглянул внутрь через щель, сразу же фокусируясь на тусклом свете от керосиновой лампы, которая стояла на столе, фитиль был прикручен до минимума, и пламя давало ровно столько света, чтобы различить контуры комнаты. Стол был завален картами, бумагами, пустыми жестянками из-под консервов и тремя бутылками. На лавке у стены, свернувшись на боку и укрывшись шинелью, лежал один из солдат. Судя по мерному дыханию, он крепко спал.

Второго немца я увидел не сразу, он устроился на полу, в дальнем углу, подложив под голову скатку и вытянув ноги в высоких сапогах. Автомат лежал рядом, под рукой, но немец спал, повернувшись к оружию спиной, и было слышно, как он тихонько похрапывал.

Так, двое здесь, часовой снаружи ликвидирован, остаётся выяснить, где ещё трое.

Я отступил от двери и быстро, бесшумно обошёл здание по кругу. С тыльной стороны правления обнаружилась пристройка — небольшая комнатка, которую использовали, скорее всего, как кладовку или архив. Окно было закрыто ставнем, но через щель в досках просачивался слабый свет. Я приложил ухо к стене.

До моих ушей донеслось тихое бормотание. Немецкая речь, была невнятной, словно человек говорил во сне или в полузабытьи.

Офицер. Скорее всего, занял отдельное помещение, как и положено по чину.

Оставались ещё двое, которых нужно было отыскать.

Я скользнул обратно к фасаду правления и осмотрел ближайшие дома. Через дорогу, в крайней избе, ставни были приоткрыты, и в глубине мелькнул слабый отблеск, а может, мне показалось.

Принимать решение нужно было быстро. Каждая минута промедления увеличивала риск, кто-то из спящих мог проснуться, выйти по нужде и увидеть мёртвого часового.

Пришла пора действовать.

Я вернулся к двери правления, взялся за ручку и медленно толкнул на себя. Петли едва слышно скрипнули, но в ночной тишине этот звук показался мне оглушительным.

Я замер, затаив дыхание и вглядываясь внутрь.

Солдат на лавке причмокнул губами, шевельнулся и перевернулся на другой бок, а тот, что лежал на полу, даже не пошевелился.

Я шагнул внутрь.

Пол в помещении оказался дощатый, некрашеный, и я мысленно поблагодарил неизвестного строителя за то, что доски лежали плотно, без скрипучих щелей.

Запах перегара, табака, пота, оружейной смазки и немецких консервов ударил в нос, заставляя поморщится.

Первым я подкрался к немцу, который лежал на полу. Он был ближе к двери, и если бы проснулся, мог перекрыть выход. Я опустился на одно колено, левой ладонью закрывая ему рот и нос, одновременно с этим, правой рукой коротко и точно нанёс удар ножом в основание шеи, туда, где проходила сонная артерия.

Немец вздрогнул всем телом, глаза распахнулись, руки задёргались, пытаясь меня оттолкнуть, но я навалился на него всем весом, вдавливая ладонь в лицо, не позволяя ни крикнуть, ни даже вздохнуть. Ноги фрица заскребли по полу, одна пятка ударила в стену с глухим стуком.

На лавке заворочался второй солдат.

У меня оставалось несколько секунд, не больше, до того, как он окончательно проснётся и поймёт в чём дело.

Я выдернул нож, кидаясь вперёд и ударил спящего немца, целясь в левую сторону шеи, но тот видимо что-то почувствовав, увернулся.

Да, я его задел, но не смертельно.

Солдат захрипел, судорожно дёрнулся, откинул шинель, которой укрывался, и его рука потянулась куда-то вниз, к ножу на поясе или к пистолету.

Я перехватил его руку, вывернул запястье и ударил ещё раз, теперь в грудь, под рёбра, снизу вверх. Клинок вошёл до рукояти. Немец выгнулся дугой, обеими руками вцепившись в моё предплечье, и начал оседать, а через пару мгновений полностью обмяк.

— Ну вот, минус три, — прошептал себе под нос, стоя посреди правления и тяжело дыша, весь в крови от подбородка до пояса. Керосиновая лампа по-прежнему мерцала на столе, освещая карты и бутылки, и в её дрожащем свете чёрная кровь на моих руках и одежде казалась масляно-густой, какой-то неестественной.

Сердце колотилось так, что казалось, его удары были слышны за стенами. Адреналин бушевал, тело подростка трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, не от страха, а от перенапряжения. Шестнадцатилетний организм не был приспособлен к такой нагрузке, мышцы горели, связки ныли, а руки тряслись как у запойного алкоголика.

Я заставил себя глубоко и медленно, дышать.

Вдох — выдох, вдох — выдох.

Почему-то в родной деревне меня так не колбасило. Хотя, там я был сосредоточен на спасении Степаныча, отлучившись от всего остального, я тогда просто действовал, не думая и не анализируя ситуацию.

Через тридцать секунд дрожь начала утихать.

Пора отправляться за офицером.

Я прошёл через правление к внутренней двери, которая вела в пристройку. Дверь была закрыта, но не заперта, ручка повернулась без усилия. За ней оказался короткий, узкий коридор, заставленный пыльными стеллажами с бумагами, и в конце коридора имелась ещё одна дверь, из-за которой не доносилось ни звука.

Я осторожно вошёл внутрь.

Маленькая комнатка, бывшая раньше кладовой, была превращена в подобие офицерской каморки. У стены стояла узкая деревянная кровать с витыми шишечками на спинках, которая была застелена серым армейским одеялом. Рядом на табуретке рядом оказалась аккуратно сложена немецкая форма, поверх неё лежала портупея с кобурой и фуражка, а на стене, на гвоздике, висел мундир.

Одеяло откинуто, подушка смята, а кровать пуста.

Офицер ушёл.

Я выругался сквозь зубы, в висках заколотило.

Где он? Когда ушёл? Только что или раньше?

Я развернулся и двинулся обратно через правление к выходу. Выглянул за дверь, осматриваясь и выискивая взглядом любое движение. Мёртвый часовой по-прежнему сидел у колеса грузовика, каска была натянута на лицо, автомат так и продолжал лежать на коленях.

Я двинулся через улицу, пригибаясь, и тут же мой нос ощутил едва уловимый запах свежего табачного дыма, тянувшийся от одного из дальних домов.

Я обогнул грузовик, нырнул в тень амбара и пошёл вдоль задней стены домов, от двора к двору, перелезая через плетни и огибая сараи. Запах дыма усиливался и через три двора я увидел его…

Немец стоял у крыльца избы, привалившись к столбу и курил, выпуская дым тонкой струйкой в ночное небо. Автомат висел на плече, рядом, на ступеньке, стояла жестяная кружка, и я заметил, как немец время от времени наклонялся, поднимал её и делал глоток.

Он стоял лицом к улице, спиной к огороду, и не мог видеть меня, пока я оставался позади. Расстояние между нами было примерно метров десять.

Я спрятался за поленницей, прижимаясь боком к шершавым, пахнущим смолой поленьям. Нож перехватил обратным хватом, лезвием вверх. Мне нужен был один единственный бросок, чтобы убрать цель, но тут дверь избы скрипнула, и наружу вышел ещё один человек. Я инстинктивно вжался в землю, стараясь остаться незамеченным, при этом внимательно рассматривая второго немца.

Это был офицер, тот, который днём застрелил старуху.

Я узнал его по фуражке и портупее, которые он уже успел надеть.

Как так-то? Когда мы успели с ним разминуться?

Офицер спустился с крыльца, потянулся и что-то негромко сказал солдату. Тот кивнул, затушил сигарету и бросил окурок в темноту.

Плохо, очень плохо, двое немцем на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Это меняло всё.

Если метну нож в одного, второй успеет среагировать, крикнуть и выхватить оружие. Наган, оставленный у Петьки, был бы сейчас кстати, но я сам принял решение идти без него.

— Ладно, — выдохнул через стиснутые зубы, — Значит, придётся ждать.

Офицер постоял на крыльце ещё минуту, разминая шею и оглядывая тёмную улицу, затем развернулся к солдату и произнёс несколько слов по-немецки.

Язык я знал, поэтому сразу понял, о чём говорил офицер. Они собирались уезжать из деревни утром, а ещё он приказал солдату сменить дежурного.

Немец кивнул, закинул автомат за спину и зашагал по улице в сторону правления, туда, где находился мёртвый часовой.

У меня оставалось не больше минуты.

Офицер стоял один. Он смотрел вслед уходящему солдату, повернувшись ко мне боком, одна рука лежала на портупее, другая свободно висела вдоль тела.

Я поднялся из-за поленницы и бросился вперёд.

Восемь метров… Семь… Шесть…

Офицер услышал, он начал поворачиваться, рука метнулась к кобуре, но было уже слишком поздно.

Я ударил его на бегу, сбив с крыльца, и мы полетели в темноту, между ступенькой и землёй, перекувыркнулись и рухнули на утоптанную тропинку.

Немец оказался крепким, жилистым, и его реакция была мгновенной. Несмотря на падение, он извернулся, локтем ударив меня в челюсть. В голове взорвалась вспышка боли, зубы клацнули, и на секунду я потерял ориентацию.

Офицер вырвался, откатившись в сторону и нашаривая кобуру. Клапан на мгновение заело, тем самым давая мне лишнюю секунду, которую я тут же использовал, подскочив на колени, и ударил ножом снизу вверх, попадая в предплечье руки, тянувшейся к пистолету. Немец коротко и сдавлено вскрикнул.

Я не дал ему опомниться, навалился сверху, левой рукой прижимая раненую руку к земле, и ударил в шею, точнее, попытался. Лезвие скользнуло по воротнику мундира, чиркнув по ткани. Пришлось нанести ещё один удар, который пришёлся куда-то в район сердца. На этот раз я попал.

Офицер захрипел. Его здоровая рука вцепилась мне в лицо, ногти впились в кожу, раздирая щёку от уха до низа скулы. Боль была обжигающей, но я сжал зубы и держал, не отпуская, пока тело подо мной не перестало биться.

В это же время с улицы донёсся крик.

Солдат добрался до грузовика и обнаружил мёртвого часового.

— Alarm! — разнеслось по деревне. — Alarm!

Я вскочил на ноги и побежал в сторону правления, нужно было действовать, как можно быстрее. Кровь заливала левый глаз, щека горела огнём. Нож был мокрым и скользким, я сжал его крепче, понимая, что бесшумная работа закончилась.

Я заметил немца издалека, он стоял у грузовика, держа автомат в руках, склонившись над мёртвым часовым, пытаясь понять, что произошло, и в этот момент из темноты за его спиной мелькнула тень.

Петька.

— Нет! — крикнул я, но было поздно.

Зуев выскочил из-за угла амбара и выстрелил из нагана с пяти метров. Грохот разорвал тишину. Немец дёрнулся, резко развернулся, вскидывая автомат в сторону Петьки, но друг выстрелил второй раз.

Немецкий солдат сначала упал на колени, а затем уткнулся лицом в дорожную пыль.

Наступила оглушающая тишина.

Петька стоял с наганом в вытянутых руках, ствол ещё дымился. Парень тяжело дышал, и даже в темноте я видел, как были расширены его глаза.

— Я же сказал, не суйся сюда, а уходи, если что-то пойдёт не так, — прорычал я, подходя к другу, хватая его за плечо и утаскивая за грузовик, потому как знал, что где-то здесь находится ещё один немец.

Наверняка звук выстрел его разбудил.

— Пошёл ты, Мишин, — прохрипел Петька, — Я не собирался стоять в стороне, глядя на то, как тебя убивают.

— Балбес, — выдохнул я, видя, как у Зуева затряслись руки, а в глазах вспыхнуло осознание происходящего.

— Лёшка, я человека убил, — дрогнувшим голосом прошептал он.

— Ты убил врага, — поправил я жёстко, — Это разные вещи. Этот человек, которого ты только что пристрелил, сегодня днём стоял и смотрел, как его командир расстреливает безоружную старуху. Или ты уже забыл от этом.

— Н-ет, — покачал головой Петька.

— Вот поэтому даже не думай сожалеть, возьми себя в руки. Ты сделал то

, что нужно было сделать.