Васька молча стоял рядом, глядя на меня. В его глазах, я заметил то, чего раньше не видел у этого рыжего, говорливого, бесконечно живого пацана, это была отчаянная решимость, собранность и осознание происходящего. Васька понял, что теперь он старший в семье и ответственен за мать и младших сестёр.

Почему-то на ум пришли стихи Некрасова:

Однажды, в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел, был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз…

(В лесу раздавался топор дровосека.)

— А что, у отца-то большая семья?

— Семья-то большая, да два человека

Всего мужиков-то: отец мой да я…

— Так вот оно что! А как звать тебя?

— Власом.

— А кой-тебе годик?

— Шестой миновал… Ну, мертвая!

Крикнул малюточка басом,

Рванул под уздцы и быстрей зашагал…

Я хмыкнул.

Столетов уже давно не был малюточкой, но впервые осознал себя не ребёнком, а мужчиной, на плечи которого легла ответственность за свою семью.

— Вась, — произнёс тихо.

— Я домой, — ответил Столяров, — Ну, то есть, к маме с сестрёнками, в поезд, — пацан сглотнул, — Мне надо за ними присмотреть. Батьки теперь нет, я за старшего, — он ещё раз шмыгнул носом, — Лёшка, ты это… Ты возвращайся, ладно?

— Постараюсь.

Он быстро шагнул вперёд и крепко, немного неловко, обнял меня, стукнувшись лбом о моё плечо, а затем, так же быстро отступил и потопал к своим, засунув руки в карманы.

Я смотрел ему вслед всего секунду, а потом повернулся к Петьке.

— Пойдём, — произнёс тот.

Пункт добровольческой записи располагался у теплушки, находящейся на запасном пути, там стоял столик, два стула.

Молодой лейтенант в новенькой форме что-то записывал в журнале. Рядом с ним сидел сержант, на лице которого была написала вселенская скука.

Очереди не было, большинство людей на станции думали о том, как уехать, а не о том, чтобы пойти на фронт. В их оправдание могу сказать только то, что почти все из них были бабы, дети и старики, ах да, ещё подростки.

Мы молча подошли.

Лейтенант поднял голову, посмотрел на меня, потом на Петьку.

— Добровольцы? — произнёс он.

— Так точно, — ответил Петька.

Лейтенант чуть скосил взгляд, оценивая.

— Документы.

Я протянул справку из сельсовета, которую носил в кармане с первого дня. Справка была мятой, кое-где влажной, но читаемой.

Лейтенант взял её, посмотрел на дату рождения, затем на меня.

— Мишин Алексей Петрович, — прочёл он, — Тысяча девятьсот двадцать осьмого года рождения, — он поднял взгляд, — Шестнадцать лет.

— Скоро семнадцать, — произнёс я.

— Не смешно, — произнёс лейтенант без улыбки.

— Я не шучу, семнадцать исполнится в октябре.

— Иди домой, — устало бросил мужчина.

Я не двинулся с места.

— Товарищ лейтенант, — произнёс я ровно, — Я вёл сорок пять человек через лес трое суток и вывел их всех живыми. Я убил трёх немецких разведчиков и провёл хирургическую операцию в полевых условиях, спасая человека, — решил я пойти ва-банк и будь, что будет.

Лейтенант смотрел на меня долго.

— Ну, про операцию ты соврал, парень? Это же надо такое выдумать.

— Фельдшер Зотова была рядом со мной, может подтвердить. Она здесь, на станции.

— Допустим.

— А немцы, которых ты якобы убил?

— Спросите моих односельчан они подтвердят.

Лейтенант снова посмотрел на справку, потом перевёл взгляд на Петьку.

— Ты кто?

— Зуев Пётр Иванович, — произнёс мой друг, пожалуй, я теперь могу его так называть, — Семнадцать в августе, отец в армии с июня, ушел сборы и не вернулся.

— Справка есть?

Петька молча положил на стол такую же мятую бумагу.

Лейтенант смотрел на двух худых подростков перед собой, с обветренными лицами, грязными руками и прямыми спинами.

— В регулярные части не возьмут, — произнёс он наконец, — Не имеют права, возраст, — он немного помолчал, — Но есть другие варианты.

— Какие? — произнёс я, уже догадываясь, что он скажет.

Лейтенант сложил обе справки и положил их перед собой.

— Партизанское движение, — произнёс он чуть тише, — Сейчас формируются отряды, нужны люди, которые знают местность, — он смотрел на меня, — Ты сказал, что три дня вёл людей через лес. Ты знаешь тот район?

— Достаточно хорошо.

— Залесское направление?

— Да.

— Там сейчас немцы.

— Я знаю, — произнес яростно, — И я готов бить фрицев, где бы они не были.

— Фрицев?

Хм-м, похоже это название немцев пока ещё не в ходу, впрочем в моем прошлом, оно получило распространение, только с осени 1941 года. Об этом, в частности, писал Константин Симонов в своём произведении «Живые и мёртвые».

— Ну, я хотел сказать, немцев.

Лейтенант снова помолчал, а затем произнёс:

— Я не могу тебя записать добровольцем в регулярные части, Мишин, не могу, не хочу и не буду. Да и тебя Зуев, тоже не стану отправлять на фронт, но есть человек, который может вас выслушать.

— И кто это? — произнесли мы одновременно.

— Капитан Соколов, он сейчас где-то здесь, на станции, формирует группу для засылки в тыл. Основное направление разведка и диверсионная работа, если он даст добро…

— Где его найти?

— Вон тот вагон, — лейтенант кивнул в сторону, — Зелёный, третий от края. Скажешь, что от лейтенанта Кравцова.

Я взял справку со стола.

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— Не благодари, — произнёс он сухо, — Идите.

Вагон оказался такой же теплушкой, но с задёрнутым пологом у двери и часовым снаружи. Молодой красноармеец с винтовкой посмотрел на нас без особого интереса.

— К капитану Соколову, от лейтенанта Кравцова, — произнёс я.

Часовой ещё раз осмотрел нас и кивнул, освобождая путь.

Внутри вагон был разделён на две части самодельной перегородкой из досок. В ближней части на ящиках сидели двое мужчин: один в гражданском, другой в форме без знаков различия. На откидном столике лежала карта.

Тот, что в форме, поднял голову.

Капитан Соколов оказался на вид лет сорока небольшим, невысоким, широкоплечим, с тёмными глубоко посаженными глазами и коротко стрижкой с сединой на висках. Лицо у него было таким, какие я видел очень много раз, особенно смотрясь в зеркало в своей прошлой жизни. Это было лицо человека, который принимает решения и несёт за них ответственность.

— Кравцов прислал? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я.

— Кто такие?

Я коротко представился, Петька назвал себя следом.

Соколов кивнул мужчине в гражданском, и тот молча взял карандаш.

— Залесский район, — произнёс капитан, — Знаешь?

— Лучше, чем хотелось бы, — ответил я.

— Немцы сейчас там?

— Не знаю, когда мы уходили, не было.

— Дороги?

— Три просёлочных, две из них непроходимы для тяжёлой техники, одна вполне сойдёт.

— Мосты?

— Два, один через Вазузу второй через её приток, оба деревянные, хлипкие, по ним даже подводам не пройти.

Соколов посмотрел на меня, потом на карту.

— Лес?

Эх, немногословный дядька, но мне это даже нравится.

— Смешанный, есть заболоченные участки к югу от основного массива, обход через ельник. Имеется несколько удобных позиций на возвышенностях, — я помолчал, — Так же старая лесная сторожка в нескольких километрах восточнее деревни, крепкая, пригодна для базирования небольшой группы.

Соколов переглянулся с мужчиной в гражданском.

— Ты там был, в этой избушке?

— Конечно.

— Хорошо. Почему ушли из деревни?

— Как будто вы сами не понимаете?

— Ты это брось парень, говори, как есть.

Пришлось рассказать о немецкой разведке.

— Ты убил трёх немецких солдат? — произнёс Соколов медленно.

— Троих я, двух кузнец. У него двухстволка, — зачем-то добавил я.

Соколов поднялся. Он был невысок, но мне показалось, что он занял всё пространство вагона.

— Мальчик, — произнёс он, — Сколько тебе лет?

— Лейтенант Кравцов уже спрашивал, — ответил я.

— Я тоже спрашиваю, так что отвечай.

— Шестнадцать.

— Шестнадцать, — повторил он задумчиво, — Ты убил троих немцев, провёл сорок пять человек через лес, сделал операцию в полевых условиях и знаешь местность от Земцов до Залесья.

— До Белого, — произнёс уверенно.

Да, там я не бывал, но карту изучил превосходно и был уверен, что пройду до райцентра даже с закрытыми глазами.

— Ты хочешь, чтобы я в это поверил?

— Да, — ответил я спокойно, — но не потому, что вы обязаны верить каждому слову шестнадцатилетнего мальчишки, просто у вас есть возможность это проверить прямо сейчас. Моя мать, сестра и сорок три человека из деревни Залесье стоят на перроне. Анна Ильинична Зотова, фельдшер, может подтвердить про операцию. Любой из них расскажет про то, как мы добирались до Земцов и про убитых немцев тоже.

Соколов молчал, разглядывая меня с тем особым выражением, которое я знал по собственному опыту работы с личным составом. Так смотрят, когда оценивают человека всерьёз, не как помеху, а как возможный ресурс.

— Ладно, допустим, — произнёс он наконец, — Что ты умеешь кроме того, что уже сказал?

Вопрос был прямым, я мог бы наговорить много всего, но выбрал другое.

— Знаю местность в радиусе двадцати километров от Залесья лучше, чем кто-либо из местных, умею ходить по лесу в темноте без шума, умею читать карту, немного понимаю по-немецки, — последнее я добавил после секундной паузы, это был риск, потому что школьный немецкий Алексея Мишина вряд ли тянул на что-то существенное, зато у подполковника Дронова за плечами стояло два года армейских языковых курсов и три командировки, где немецкие советники встречались нередко.

Соколов чуть приподнял бровь.

— Немного, это сколько?

— Достаточно, чтобы понять разговор двух солдат, если они говорят не слишком быстро.

Это была правда, пуст и не полная

Капитан повернулся к мужчине в гражданском и коротко переговорил с ним вполголоса, я слышал только отдельные слова, что-то про район, про сроки и про связных.

Потом снова посмотрел на меня.

— Зуев, — обратился он к Петьке, который всё это время молчал, стоя чуть позади, — Ты тоже знаешь Залесский район?

— Вырос там, — ответил Петька коротко.

— Охотиться умеешь?

— Батька брал с десяти лет.

— Стрелять умеешь?

— Из охотничьего умею, из боевого не пробовал, но справлюсь.

Соколов кивнул, взял со стола обе справки, повертел в руках.

— Вот что, ребята, — произнёс он негромко, и в его голосе появилось что-то другое, не командное, а почти человеческое, — Официально я не могу взять несовершеннолетних в разведывательно-диверсионную группу. Это запрещено инструкцией, и если меня спросит мой начальник, я скажу, что вы оба добровольцы, проверить которых не представилось возможным в условиях общей неразберихи первых дней. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаем, — произнёс я.

— Это значит, что никаких официальных записей о вас не будет, никакого довольствия, никаких гарантий. Если вас возьмут немцы, мы вас не знаем, если вас убьют, мы не сможем уведомить родственников через официальные каналы, — он помолчал, — Вам сейчас нужно принять решение. Не потому, что я так хочу, а потому что другого варианта нет. Либо вы едете с остальными на восток, либо остаётесь.

Я посмотрел на Петьку, тот смотрел прямо перед собой, на карту, которая лежала на столе, и я видел, как ходят желваки у него под кожей.

— Остаёмся, — произнёс я уверенно.

— Остаёмся, — повторил Петька без запинки.

Соколов посмотрел на нас ещё секунду, потом взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в блокноте.

— Хорошо, — произнёс он просто, — У вас есть два часа, попрощайтесь с семьёй, если нужно. В три пополудни должны быть здесь. Из вещей взять только то, что можете нести бегом, ничего лишнего.

— Есть, — произнёс Петька.

Я промолчал, потому что горло перехватило.

Мы вышли из вагона. Летний полдень стоял над станцией тёплый и ясный, если не считать, доносившегося от толпы беженцев, не затихавшего ни на минуту.

— Ты не боишься? — спросил Петька, когда мы отошли от вагона.

Я подумал и ответил честно.

— Нет, нисколько.

Своё я отбоялся в прошлой жизни. Сейчас меня не пугала смерть, я только надеялся, что если сдохну, то заберу с собой на тот свет как можно больше фрицев.

Он посмотрел на меня с явным удивлением, видимо ожидал другого ответа.

— А вот я боюсь, — признался парень после небольшой паузы.

— Страх — это нормально, — произнёс подбадривающе, — Это то, что не даёт делать глупостей. Бояться можно, главное не останавливаться и не сдаваться.

Петька выслушал мои наставления молча, кивнул и засунув руки в карманы, потопал к свои родным. Нужно было расставить все точки над «i» и проститься.

Я же со своими уже попрощался, поэтому вышел из вагона и чуть отойдя в сторону, примостился на старом, поросшем мхом пне.

Я сидел на этом пне и смотрел на перрон, где-то там, в этой суете, Петька прощался с матерью и братьями, Екатерина укладывала Наташку в вагон, Валя Громова наверняка смотрела в окно вагона, и может быть, думала обо мне.

Я намеренно отошёл в сторону, чтобы не мешать. Попрощался со всеми, кого любил в этой жизни.

Зажмурился, вспоминая, как Женька Лукьянов сжимал мне рану на шее, и я умер, а потом я очнулся здесь. Я больше не думал о том, был ли это случай или промысел, было ли это наказание или подарок, просто так вышло. Сорок два года одной жизни, и вот теперь практически начало другой.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. За последние три недели они изменились — ладони огрубели от косы и граблей, под ногтями засела чёрная полоска земли, которую уже невозможно было просто отмыть водой. Руки Алексея Мишина, теперь стали моими руками.

Со стороны путей донёсся долгий, требовательный паровозный гудок.

Толпа на перроне зашевелилась. Люди начали двигаться к вагонам, заплакал дети, закричала женщина, подзывая кого-то.

Я поднялся с пня.

Нашёл взглядом жёлтое здание станции, водонапорную башню, окно вагона, за которым мелькнула тёмная косынка Вали или не её, отсюда было не разобрать, слишком много народа.

Повернулся спиной к поезду и пошел к другому пути, где стол вагон, внутри которого обосновался капитан Соколов.

Петька уже был там. Парень стоял у открытой двери, опираясь плечом о деревянный борт, и смотрел куда-то мимо меня, на уходящий поезд. Губы Зуева были сжаты, кадык на тонкой шее резко дёрнулся вверх-вниз, когда он меня увидел.

— Успел? — только и спросил он.

— Успел.

Больше мы не говорили ни о чём.

Соколов сидел на том же ящике с картой на колене, и судя по всему, не ждал нашего появления, думал, мы всё же уедем.

Он поднял голову, когда мы вошли, оглядел обоих с тем же оценивающим выражением, потом кивнул на свободные ящики у стены.

— Садитесь, слушайте внимательно, повторять не буду.

Мы сели.

— Двести пятидесятая стрелковая дивизия задержала немцев на рубеже деревень Черный Ручей — Околица — Лукино. Нам бы только продержаться, но незначительные силы противника всё же смогли проникнуть внутрь нашей родины.

— Твари, — сжав кулаки прохрипел Зуев.

Я был с ним согласен, но эмоции держал под контролем, привык за двадцать лет службы.

Ты можешь злиться, нервничать, ненавидеть, желать уничтожить противника, но это ничего не даст. Всегда нужна холодная голова и план действий, если ты, конечно, хочешь уничтожить врага и выжить. В прошлом я допустил ошибку и поплатился за это, больше подобного не случится, в этом я был уверен.

— Разведка, — произнёс Петька.

— Разведка, — подтвердил Соколов, — Никаких геройств, никаких лишних выстрелов. Ваше дело смотреть, запоминать, передавать. Вы местные, вам легче двигаться незамеченными, — он снова посмотрел на меня, вы сказали, что знаете дорогу до Белого.

— Угу, — уверенно кивнул Петька.

Я же только вздохнул.

Капитан заметил мою реакцию.

— Бывал там, Мишин?

Пришлось помолчать секунду, обдумывая ответ.

Сам Алексей в районном центре несколько раз бывал с матерью по хозяйственным вопросам. Об этом я знал из разговоров односельчан и обрывкам воспоминаний. Планировку города я не помнил, но главное направление, дорогу, перекрёстки, мосты через Обшу, представлял по карте, которую изучил в правлении.

— Несколько раз, дорогу знаю, — всё же произнёс я.