Передо мной стоял, ссутулившись, мальчишка лет двенадцати, не больше, мокрый насквозь, в драной рубахе. К груди он прижимал маленького, тощего, перепуганного котёнка.

— Ты откуда взялся? — произнёс удивлённо.

Парнишка посмотрел на меня, потом на Захарыча с ружьём, а затем снова на меня.

— Оттуда, — произнёс он хрипло, мотнув головой в сторону и стуча зубами от холода, — Из Серёгина, деревня сгорела, немцы пришли, всех… — он замолчал, — Я сбежал, Ваську вот только спасти сумел, — малец указал на котёнка, который тут же жалобно мяукнул.

Я посмотрел на него несколько секунд.

— Пойдёшь с нами?

— Угу, — закивал он энергично.

Мальчишку звали Колькой. Он шёл молча, прижимая котёнка к груди, и постоянно смотрел под ноги. На вопросы отвечал односложно. Про деревню больше ничего рассказать не смог, стоило спросить, как он замыкался и начинал усиленно моргать, стараясь скрыть слёзы, которые смешивались с дождевой влагой.

Я его больше не спрашивал.

Нужно было спешить.

К вечеру стало лучше. Дождь прекратился, небо прояснилось, закат окрасил горизонт в розовато-оранжевые полосы.

Я вышел на разведку, пройдя немного вперёд.

Лес поредел, за деревьями я увидел поле, а сбоку от него стелилась нормальная, укатанная дорога с грунтовым покрытием, по которой двигались люди.

Я вышел к дороге и остановился, смотря вперёд.

Беженцев было много. Они шли вереницей, несли узлы, тащили тележки, вели детей.

Быстро вернулся назад.

— Что там? — подошёл сзади Петька.

— Люди.

— Наши?

— Наши, давайте поторопимся. Осталось совсем немного.

Минут через десять мы уже влились в поток беженцев.

Люди были разные: городские, судя по их одежде, не предназначенной для пеших переходов, деревенские с мешками и узлами, военные одиночки без оружия с отсутствующим взглядом.

— Далеко до Земцов? — спросил я у мужика, шедшего рядом.

— Километров десять, — ответил тот не поворачиваясь.

— Поезда ходят?

— Ходили вчера, что сейчас, не знаю, — ответил он немногословно.

Я прибавил шаг.

Ночевали прямо на обочине, в большой группе беженцев. Огня не разводили, люди уснули вповалку, прямо на траве. Наташка устроилась у матери под боком, Колька с котёнком притулился рядом с Васькой.

Я почти не спал, мысли не давали покоя.

Поднялись на рассвете вместе со всеми. Дорога была запружена, беженцев за ночь прибавилось, к нашей колонне примкнули ещё несколько семей из деревень, которые пришли ночью.

Я шёл и думал.

Земцы были небольшой железнодорожной станцией, паровозы шли на Ржев. Если повезёт, успеем сесть в поезд до того, как немецкая авиация начнёт бомбить пути.

Степаныч, которого несли на носилках, утром был в сознании, даже пытался разговаривать, жар начал немного спадать.

— Доберёмся до Земцов, там должна быть медики, — произнёс я, — Вас сразу к ним.

— Обойдусь, — пробормотал он, — Не убили же.

— Оставьте геройство на потом, Фёдор Степанович.

Около полудня случилось то, чего я ожидал и боялся.

Высоко над дорогой, с запада, пришёл знакомый гул. Люди уже знали этот звук и реагировали на него одинаково.

— В поле! В рожь! Быстро! — кричал я, уже на бегу.

Колонна рассыпалась. Бабы тащили детей, кто падал, кто кричал. Подводы свернули с дороги, лошади шарахались.

Самолёт шёл парой: два истребителя-бомбардировщика летели низко, метров триста над землёй. Я узнал силуэты Bf 109. Они шли вдоль дороги, но чуть сместившись к северу.

Я залёг в рожь, накрыв собой Наташку.

Самолёты прошли стороной, стрелять не стали

Может, видели нас, может нет, не важно, главное пронесло, скорее всего, задача у них была совершенно другая, нежели бить беженцев.

Когда гул стих, я поднял голову.

Колька лежал в метре от меня, прижимая котёнка к груди и невидящим взглядом смотрел на небо, котёнок пищал.

— Всё нормально, парень, — произнёс я, наклонившись, и похлопал мальчишку по плечу, — Они ушли.

Колька медленно кивнул.

К станции Земцы мы вышли во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени ложились поперёк дороги.

Станция была небольшой и включала в себя деревянное здание с двумя окнами, выкрашенное в жёлтый цвет, перрон из серых досок, и водонапорную башня. На перроне и рядом с ним стояла плотная толпа людей, сотни три, может, больше.

Люди стояли вплотную друг к другу, кто-то сидел прямо на досках настила или лежал на узлах. Дети плакали на разные голоса, составляя какофонию, которая слышалась уже издали, когда мы только выходили из леса на открытое пространство.

Рядом со зданием стояли двое военных с петлицами войск НКВД, они смотрели на толпу устало, с видом людей, которые уже давно перестали верить в то, что здесь можно навести порядок.

Я остановился у края перрона и оглянулся на своих.

Наши сорок пять человек вышли из леса растянутой цепочкой. Впереди шли те, кто покрепче, в середине матери с детьми, замыкали строй Захарыч с Петькой Зуевым, которые несли носилки, на которых лежал Степаныч.

За трое суток перехода люди осунулись, одежда была мятой и кое-где порванной.

Наташка спала у матери на руках, даже толчея и шум не разбудили девчонку, выбилась малая из сил. Екатерина несла дочь и смотрела на станцию с выражением человека, который добрался до цели и теперь не знает, что с этим делать.

— Куда Степаныча? — подошла Анна Ильинична с привычной деловой быстротой.

— Там должна быть медицинская служба, — произнёс я, оглядываясь, — О, точно, вон, видите красный крест?

Медицинский пункт обнаружился у торца здания и представлял собой небольшую будку с наспех прибитым куском красной ткани вместо нормального знака. Снаружи стояло несколько санитарных носилок, у двери дежурил усатый мужик в халате поверх гимнастёрки.

— Туда, — произнёс я уверенно.

Анна Ильинична уже шагала в ту сторону, не дожидаясь команды. Петька и Захарыч понесли носилки следом.

Я пошёл с ними.

Медик в будке оказался молодым врачом с измученным лицом и красными от бессонницы глазами. Он поглядел на Степаныча, быстро наклонился, откинул повязку, осмотрел рану.

— Кто делал? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — ответила Анна Ильинична.

Мы сразу договорились, что я здесь не причём. Я был не против, что Зотову будут считать той, кто доставал пулю. Не хотелось, чтобы ко мне возникли лишние вопросы.

— В полевых условиях?

— В деревенской избе.

Врач выпрямился и посмотрел на женщину.

— Хорошая работа. Гнойный процесс начался, но пока несильный. Вы вовремя, — мужчина повернулся к санитару, — Грузите его, отправим с ближайшим составом в Ржев, там есть нормальный госпиталь.

Степаныч, который всё это время лежал с закрытыми глазами, вдруг произнёс:

— Я все слышу. Не надо обо мне говорить в третьем лице, я пока ещё живой.

Врач усмехнулся.

— Живой, и это хорошо. В Ржеве вас поставят на ноги.

— А потом?

— Потом посмотрим, сначала выживите.

Председателя укложили на другие носилки, покрытые белой простынёй. Рядом возилась молодая медсестра в косынке с красным крестом. Анна Ильинична стояла рядом, передавала ей что-то из своего саквояжа, говорила тихо, быстро, перечисляя всё, что делала в дороге.

Я присел на корточки рядом со Степанычем.

— Фёдор Степанович.

Он открыл глаза. Взгляд был уже яснее, чем в прошедшие сутки.

— Мишин…

— Вы там держитесь. Не падайте духом. Даст Бог, ещё свидимся.

— Ты что же, не поедешь со всеми?

— Нет, — отрицательно мотнул головой.

— Я почему-то так и подумал, — тихо произнёс он, — Воевать пойдёшь.

Это было не вопросом.

— Да, — ответил я просто.

— Ну и чёрт с тобой, — произнёс он негромко, — Воюй, только не вздумай сдохнуть, Лёшка, слышишь, не вздумай!

— Ну это как получится, — пожал я плечами.

— Мать предупредил?

Я не ответил.

Председатель тяжко вздохнул.

— Предупреди, она должна знать.

Санитары взялись за носилки.

— Удачи, Фёдор Степанович, — произнёс я, выпрямляясь.

— Тебе тоже, Алексей Петрович, — хрипло произнёс председатель.

Носилки тут же понесли в сторону санитарного вагона, а я пошёл обратно к своим, думая о том, что Степаныч назвал меня по отчеству, в первый раз с того дня, как я появился в этом теле.

Наши собрались у дальнего конца перрона, где было немного свободнее.

Матери раздавали последние сухари детям. Марья Столярова руководила этим процессом с привычной хозяйственной твёрдостью. Васька сидел рядом с Колькой, что-то ему рассказывая, тот слушал, прижимая к себе котёнка, который уже перестал пищать и теперь дремал, свернувшись на коленях.

Я выискал в толпе мать и двинулся в её направлении.

Екатерина стояла чуть в стороне, Наташка уже проснулась и сидела у её ног прямо на земле, перебирая гальку.

Лицо у Екатерины выражало спокойствие, которое бывает после долгой и сильной усталости, когда ни на что другое сил уже не остаётся.

Я медленно подошёл.

— Мама…

Женщина подняла голову.

Я смотрел на неё и думал о том, как это сказать. За три с лишним недели, прожитые в этом теле, с этими людьми, я привязался к ним так, как наверно к никому раньше. Не как сын к матери, хотя и это в какой-то степени тоже, но в первую очередь, как человек к человеку, которому ты нужен и который нужен тебе.

— Степаныч повезут в Ржев, — начал я, — Там у него будет хороший шанс на выздоровление.

Она кивнула.

— Вы с Наташкой тоже поедете, как и все наши, — произнёс я и инстинктивно отвёл взгляд в сторону.

Женщина кивнула, открыла рот, чтобы что-то сказать и тут же закрыла, с подозрением поглядев на меня.

— А ты?

Вот оно.

— Я не еду, — произнёс твёрдо.

Екатерина смотрела на меня, и в её глазах было что-то, такое, чего я не мог понять. Это не был гнев или удивление, скорее тоскливое принятие, но всё же не утерпела, попытавшись отговорить.

— Лёша, — произнесла она тихо.

— Мам, послушай.

— Ты обещал, что будешь рядом.

— Я обещал, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, почти слово в слово воспроизводя то, что говорил несколько недель назад в тёмной горнице, — Я был рядом, довёл вас сюда, теперь нужно идти дальше.

— Куда?

— Туда, — я кивнул на запад, где за лесом и полями шла война.

Екатерина долго молчала, затем медленно опустилась на край скамьи у стены станционного здания, сложив руки одну поверх другой.

— Тебе всего шестнадцать, — произнесла она ровно.

— Я знаю.

— Тебя не возьмут на фронт.

— Попробую убедить.

— Не возьмут, Лёша.

— Разберусь.

— Говоришь, как взрослый мужик, — её голос прозвучал очень тихо, — Давно уже говоришь, с того дня, как вернулся из леса. Кто ты, сынок?

У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому я произнёс то, что чувствовал.

— Твой сын, Алексей Мишин, просто немного изменившийся.

Она смотрела мне в лицо долго, затем что-то в её взгляде дрогнуло.

— Лёша, — она опустила голову, — Мне было страшно, когда ты не вернулся из леса в начале июня. Я не спала всю ночь, обегала деревню, кричала, и когда Васька тебя привёл, ты смотрел на меня чужими глазами, она судорожно вздохнула, помолчав пару секунд, Материнское сердце почувствовало. Я поняла тогда, что моего мальчика больше нет, просто не хотела верить.

— Мама, — произнёс, глотая ком в горле.

— Моего Лёшки здесь нет, — женщина притянула руку и коснулась ладонью моей груди в районе сердца, — Но я верю, что тебя послал Бог, чтобы спасти нас, иначе, я не знаю… — Екатерина опустила голову, и я увидел, как по её щеке потекла слеза, но женщина небрежно её встряхнула и вновь посмотрела на меня пристальным взглядом, — Ты убил немцев, которые могли убить Степаныча, достал из него пулю практически голыми руками, ты вёл нас три дня и не потерял никого, — голос женщины дрожал от волнения, — Кем бы ты ни был, ты хороший человек, и я счастлива называть тебя сыном.

— Спасибо, — произнёс в ответ, в очередной раз сглотнув ком в горле, почувствовав, как в глазах защипало.

Я никогда не плакал, а сейчас готов был разрыдаться, как сопливый мальчишка.

— Иди, — произнесла она неуверенно.

Я не сразу понял.

— Мама?

— Иди, — повторила она, чуть твёрже, — Раз решил, делай что нужно. Я не буду тебя держать, только… — женщина запнулась, словно подбирая слова, — Живи, пожалуйста, просто живи.

Наташка подняла голову от своего камешка. Смотрела на нас по очереди, не понимая разговора, но чувствуя что-то происходит что-то тревожное.

— Братик, давай в камушки поиграем? — попросила она, протягивая мне руку, в которой была зажаты галька.

— Леша уходит, — ответила вместо меня Екатерина.

Глаза сестрёнки распахнулись от непонимания.

— Надолго? — по-детски спросила Наташка, — А к вечеру придёшь?

Яя присел на корточки.

— Прости, маленькая, но я вернусь не скоро. Ты позаботься о маме вместо меня.

— Угу, — шмыгнула носом малая.

Я поцеловал её в лоб и поднялся на ноги.

Девочка тоже встала и молча ткнулась лицом мне в живот, обхватывая руками, словно понимая, что мы можем больше никогда не увидеться.

— Мы же ещё встретимся? — спросила она в ткань моей рубашки.

— Я сделаю для этого всё возможное, — произнёс в ответ.

Наташка подняла голову и серьёзно посмотрела мне в глаза, затем коротко, почти по-взрослому кивнула, и вернулась к своим камешкам.

Я смотрел на неё несколько секунд, затем повернулся к матери.

— На поезде езжайте до Ржева, а лучше дальше, до Калинина, если получится, там родственники у Марьи Столяровой, она говорила, по крайней мере, одни не останетесь.

— Знаю, — произнесла Екатерина, — Мы уже договорились.

— Продукты ещё остались?

— Да, немного.

— Хорошо.

Я наклонился и быстро поцеловал её в лоб, не давая ни ей, ни себе времени на сомнения.

— Иди к нашим, — произнёс твердо и отступил, мне нужно было ещё кое с кем попрощаться.

Валю я нашёл у водонапорной башни.

Она стояла с отцом, который сидел на деревянном ящике, вытянув больную ногу. Колька примостился рядом, наконец-то выпустив котёнка из рук, и теперь тот с деловым видом обследовал ящик.

Громова увидела меня ещё издали, и по тому, как она выпрямилась, чуть сдвинув брови, я понял, что девчонка обо всём догадалась.

— Ты ее едешь, — произнесла она, когда я оказался перед ней.

— Нет, — кивнул утвердительно.

— Я с самого начала знала, что ты так и сделаешь, — произнесла она ровно, — Хотела поначалу отговорить, но потом передумала, ты же всё равно не послушаешь.

— Твоя правда.

Я легко улыбнулся.

— Леша…

— Что?

— Ты это… — девчонка замялась, — Не геройствуй попусту.

Я увидел, как плечи Громовой чуть напряглись, как она закусила нижнюю губу, пытаясь не расплакаться.

Сильная девочка.

— Береги отца, — произнёс я и уже хотел развернуться, как Валя подскочила ко мне, и встав на цыпочки, чмокнула в щёку, заливаясь краской.

— На удачу, — прошептала она.

Я искренне улыбнулся, поднял руку и подхватив упавший на лицо локон волос, заправил за ухо.

— Счастливо доехать. Очень надеюсь, что у вас всё будет хорошо, — и больше не произнеся ни слова, развернулся, уходя в другую сторону, туда, где увидел мелькнувшую спину Петьки Зуева.

Парень стоял у края перрона и смотрел на пути, рядом с ним, как обычно в последнее время, болтался Васька. Они о чём-то тихо переговаривались.

— Петька, — позвал я.

Тот обернулся, секунду смотрел на меня, потом произнёс:

— Не едешь, — констатируя факт, произнёс он уверенно.

— Ага.

— Я тоже.

— Петь, может всё же с родными?

— Нет, — отрезал Зуев.

— Тебе семнадцать только в августе.

— А тебе всего шестнадцать, — не остался парень в долгу. Мне быстрее поверят, чем тебе. Я видел, здесь есть пункт записи добровольцев, вон, в том, последнем вагоне. Пойдём вместе?

— Петька… — начал я.

— Мишин, — перебил он меня жёстко, — Не надо, не отговаривай. Всё равно у тебя ничего не выйдет. Я не знаю, где мой отец, не знаешь, живой ли он, но я знаю одно, он там, на фронте, значит, и мне туда.