До станции Земцы оставалось ещё три дня пути.

Просёлочная дорога встретила нас пыльной, разбитой колеёй, вдоль которой тянулась полуразвалившаяся и заросшая крапивой изгородь из жердей. На горизонте синела полоса леса, а между нами и этим лесом лежало открытое поле, на котором золотились колосья ржи.

В другое время это было бы красиво.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что открытое пространство — это риск.

Немецкая авиация к этому времени хозяйничала над всей территорией от границы до Смоленска, штурмовики работали по дорогам, по колоннам беженцев, по всему, что двигалось. Нас было сорок пять человек с двумя подводами, и мы представляли собой достаточно заметную цель, которую фрицы не замедлили бы расстрелять.

— Марья Ильинична, — обратился я к Столяровой, которая шла рядом со мной, — Нам нельзя идти по дороге в открытую. Если появятся самолёты, нужно немедленно уводить всех в лес.

Женщина посмотрела на меня со странным выражением, которое я уже научился распознавать, это была смесь доверия и удивления перед подростком, говорящим вещи, которых деревенский пацан не должен знать.

— Командуй, — произнесла она коротко, — Мы слушаем.

Это было неожиданно просто, без возражений и без капли сомнения.

За прошедшую ночь отношение ко мне изменилось. Впрочем, это началось ещё в деревне, когда все видели, что происходило у колодца или после того, когда я вытащил пулю из Степаныча, и он не умер.

Люди принимают авторитет там, где видят результат. Мальчишеский возраст переставал иметь значение после того, как я убил немцев и спас председателя.

Мы шли по краю дороги, ступая по высокой траве. Подводы ехали по дороге, лошади не хотели переть через заросли, но я попросил Андрея, Валиного отца, который ехал на одной из них, не отставать от нас больше чем на пятьдесят метров и при первом звуке самолёта гнать под кроны деревьев.

Первый день пути прошёл без происшествий.

К вечеру нашли удобное место для ночёвки. Это оказался небольшой перелесок у излучины безымянного ручья, достаточно густой, чтобы укрыть подводы от воздушного наблюдения. Мы разожгли маленький костёр чтобы не давать много дыма, сварили пшённую кашу из запасов, лежащих в амбарном мешке, и молча поели.

Степаныч перенёс переход хуже, чем я рассчитывал. Жар начался ещё в полдень, щёки председателя порозовели, а дыхание участилось. Анна Ильинична хмурилась, меняла повязку, прикладывала мокрую тряпку к лбу.

— Гнойный процесс начинается, — сообщила она мне вечером, когда мы с ней отошли от костра на несколько шагов. — Без нормальных медикаментов я не могу ничего гарантировать.

— Что нужно?

— Сульфаниламиды, стрептоцид хотя бы.

— Как думаете, он будет в порядке? — кивнул в сторону задремавшего председателя.

— Может не дотянуть.

Я смотрел на женщину, которая за последние сутки перестала видеть во мне странного подростка и начала смотреть как на человека, с которым можно говорить прямо.

— Сделайте всё, что можете, Анна Ильинична. Я верю в Степаныча, он сильный, выкарабкается.

Она вздохнула и пошла обратно к носилкам.

Наташка уснула, свернувшись калачиком рядом с матерью под телогрейкой. Екатерина сидела у потухающего костра и смотрела в огонь. Когда я подошёл, мать почти мгновенно вскинула голову.

— Ты не ложишься? — спросила она.

— Скоро, — ответил я, — Похожу ещё, посмотрю немного.

Мать кивнула, ничего не добавив. За эти сутки она изменилась, стала более спокойной и сосредоточенной, как будто самое тяжёлое осталось позади, и теперь можно просто идти вперёд.

Я обошёл периметр стоянки, заметив, что Захарыч дремал у большого дуба, но я знал, что спит кузнец вполглаза. Он оказался из тех людей, которые умели отдыхать, при этом не теряя контроля.

Ночью прошёл короткий, тёплый дождь, от которого воздух стал влажным, а трава к утру блестела от росы.

Я лежал под еловыми ветками, закутавшись в телогрейку, и слушал, как капли стекали с иголок на мокрую землю и думал.

Мы шли в правильном направлении.

Станция Земцы находилась на северо-востоке.

После того, как пройдём просёлок, останется преодолеть совсем немного, всего двадцать с небольшим километров. Если железная дорога работает, можно уехать вглубь страны, сначала в Ржев, а потом ещё дальше.

Одно меня смущало, я не знал, что происходит с фронтом прямо сейчас.

Я уже сообразил, что попал не просто в прошлое, а в другую реальность, на это указывало много вещей, пускай они были незначительными, но постоянными. Одна нестыковка, вторая, третья… складывались в определённую картину.

В целом, изменений почти не замечалось, только если внимательно присмотреться к деталям, можно было заметить различия, но всё равно, я не был уверен в своих выводах на сто процентов.

Впрочем, особой разницы это не играло: сейчас шла та же война, гиб русский, точнее советский народ, и я хотел хоть как-то повлиять на результат, сократить потери и сроки войны, но пока не представлял каким образом это сделать.

Знать бы ещё, где сейчас немецкие передовые части? На сколько километров они продвинулись? В какой стороне от нас линия фронта, если это ещё можно было назвать линией?

Ответов не было.

Второй день дался тяжелее.

К полудню у троих детей началась лихорадка, обычное дело при таком марше, ночёвке на сырой земле и питании всухомятку. Матери несли их на руках. Одна из баб, плотная молчаливая женщина по имени Дарья, вывихнула ногу на корне, пришлось останавливаться и вправлять, а затем туго перевязывать. Анна Ильинична работала без остановки, бегая то к детям, то к Степанычу, то к Дарье.

Я шёл впереди, отслеживая маршрут. Лес здесь был более тёмным, густым и со множеством буреломов. Несколько раз приходилось искать обходы, теряя время.

Где-то около полудня Васька, шедший рядом, вдруг схватил меня за рукав.

— Лёшка, слышишь?

Я остановился и прислушался.

Сначала ничего не услышал, а затем, до моих ушей донёсся низкий, нарастающий гул.

Самолёт.

— Стоп! — произнёс я негромко, но чётко, чтобы слышали все, — В лес, быстро! Отходим от просеки.

Люди среагировали быстрее, чем я ожидал. Матери подхватили детей, мужики дёрнули лошадей под деревья. Дарья, несмотря на перемотанную ногу, скакала удивительно прытко.

Гул нарастал.

Я вжался за ствол толстой сосны и задрал голову.

Самолёт появился из-за верхушек деревьев с северо-запада, шёл он низко, метров двести-двести пятьдесят над землёй. Я узнал его немедленно. Отчётливо были видны характерные очертания двух фюзеляжей, соединённых хвостовым оперением. Focke-Wulf 189, разведчик, советские солдаты называли его «Рамой».

Вот и ещё одно не нестыковка в мою копилку несоответствий. Насколько я помнил, FW 189 появились на фронте только осенью 1941 года.

Я, затаив дыхание, смотрел, как он медленно проходит над просекой. Нас прикрывали деревья, подводы стояли в тени, лошади замерли. Наташка, которую Екатерина прижимала к себе, зажмурилась и уткнулась лицом в материнское плечо.

«Рама» прошла прямым курсом, не отклоняясь, а уже через полминуты гул начал удаляться.

Я выдохнул.

— Разведчик, — сообщил Петька тихо.

— Он нас видел? — спросил Васька.

— Не знаю, — произнёс честно, — Возможно, нет, мы стояли под деревьями.

— А если видел?

Пожал плечами.

— Главное, не начал бомбить.

Мы двинулись дальше, но темп прибавили. Каждые несколько минут я прислушивался к небу, но гула мотора больше не слышал.

К вечеру того же дня произошло другое.

Мы шли по опушке, лес поредел, и слева за полем видны были дома. Небольшая деревенька, домов двадцать, из пары труб шёл дым.

Степаныч к тому времени стонал почти непрерывно, жар поднялся.

— Там есть люди, — произнесла Анна Ильинична, кивнув в сторону деревни, — Нужно остановиться, поискать лекарства или хотя бы молока и горячей пищи для детей.

— Рискованно, — произнёс я.

— Степаныч умрёт, если жар не собьём.

Я обдумывал несколько секунд.

— Петька, — позвал я, — Пойдём со мной.

Зуев кивнул без лишних слов.

Мы подошли к деревне вдвоём. Нас заметили издали, с крыльца крайнего дома встала пожилая женщина, долго смотрела на нас, потом зашла в избу, а через минуту вышла с высоким, сгорбленным мужчиной, опирающимся на клюку.

— Кто такие? — спросил мужик, когда мы подошли ближе.

— Из Залесья, — произнёс я спокойно, — Уходим на восток. С нами раненый, мне нужны лекарства или хотя бы уксус, а ещё чистые тряпки и молока, если есть, для детей.

Старик помолчал, оглядывая нас с Петькой с ног до головы.

— Немцев видели?

— Видели, поэтому и покинули деревню. Смотрю, у вас тоже почти все жители эвакуировались. А вы, почему не уходите?

— Куда уходить? — он махнул клюкой, — Ноги уже не те, и мы с Марфой всю жизнь тут прожили, значит и помирать тут будем. Давайте в дом, парни, может и найдём что-нибудь.

Я облегчённо выдохнул, потому что нашёлся уксус, чистые тряпки и даже целый кувшин молока, как раз, чтобы напоить самых маленьких.

Старуха всё время молчала, только смотрела тёмными внимательными глазами.

— Ты командуешь? — спросил старик, кивнув мою сторону, когда мы уже собирались уходить.

Как он об этом догадался, я так и не понял.

— Иду впереди, — ответил уклончиво.

— Молодой, — произнёс старик задумчиво, — Ты смотри за людьми-то, смотри. За бабами да детьми пригляд нужен.

— Слушаюсь, — вырвалось у меня.

Мужчина усмехнулся.

— Пойдем, провожу немного.

Дойдя до околицы, дед остановился, и с тоской поглядел на нас с Петькой.

Я же махнул на прощание.

— Берегите себя и постарайтесь выжить.

— Пустое, — невесело хмыкнул старик, и развернувшись, направился обратно в сторону дома, не оглядываясь.

Вечером встали в березняке у дороги. Уксусные обёртки на лбу Степаныча немного сбили жар, председатель смог выпить ягодного взвара и съесть кусок хлеба.

— Как ты, Фёдор Степанович? — поинтересовался я, присев рядом с носилками.

— Хреново, — донеся до меня его хриплый голос, — Но главное, что живой. Мишин…

— Что?

— Я хоть и лежу, но всё слышу и кое-что вижу. Это ведь ты людей ведёшь, решения принимаешь, которые даже Захарыч не оспаривает, и что удивительно, Марья тебя слушается, а она баба вздорная, мало кому на уступки идёт.

Пожал плечами.

— Как-то так получается, — произнёс осторожно.

— Хорошо получается, — произнёс председатель, — Только у тебя голос мальчишеский, да и выглядишь ты… пацан пацаном. Это мы тебя знаем, поэтому главенство не оспариваем, верим в тебя, понимаешь?

— Понимаю, Степаныч, всё я прекрасно понимаю.

— В-оо-т, — протянул он и прикрыл глаза, тяжело задышав.

Я взволнованно глянул на председателя: только бы успеть.

Третий день начался со встречи с косолапым.

Я проснулся раньше всех, ещё в темноте. Лежал на спине, смотрел вверх, где сквозь кроны проглядывало ночное небо, а затем услышал тяжёлый треск валежника, затем ещё раз, уже ближе и ещё…

Быстро сел и посмотрел в темноту.

Сначала ничего не увидел, а затем разглядел большой, тёмный силуэт крупного зверя, который двигался по краю поляны метрах в сорока, между деревьями.

Бурый медведь. Взрослый самец, на вскидку килограммов триста, не меньше.

Я медленно встал. Медведь на мгновение остановился, повернул голову и принюхался. Ветер дул от лагеря в его сторону, значит, он зверь нас чуял.

Я по инерции вскинул винтовку, но тут же опустил. Я никогда не увлекался охотой, но даже так понимал, что могу не убить с первого выстрела, если раню, то только разозлю и могут пострадать люди.

Нужно было разбудить Захарыча, но медведь стоял так, что, если я резко двинусь, он может испугаться, испуганный медведь, загнанный в угол, опаснее, чем голодный.

Зверь тихонько фыркнул и сделал несколько шагов в нашу сторону.

За моей спиной кто-то из детей тихо завозился во сне.

Медведь остановился снова.

— Захарыч, — произнёс я очень тихо, не поворачиваясь, — Захарыч, проснись.

Кузнец мгновенно вскинул голову, услышав мой шёпот, хоть и находился довольно далеко

, действительно, спал вполглаза.

— Что?

— Медведь, слева, у берёзы, метров сорок. Не шуми.

Захарыч помолчал пару секунд, осмысливая услышанное, а затем я увидел, как он, подхватив ружьё, начал медленно, практически бесшумно подниматься на ноги.

Медведь снова двинулся вперёд, теперь уже увереннее.

— Вижу, — произнёс Захарыч так же тихо, — Не двигайся.

Косолапый заворчал, при этом разбудив несколько малышей. Темноволосая девочка лет пяти резко выпуталась из рук матери и сразу уставилась в сторону зверя. В глазах ребёнка быстро начала разгораться паника. Её мать только начала просыпаться.

— Твою налево, — прошептал я, видя словно в замедленной сьёмке, как рот малой открывается, чтобы в следующую секунду издать оглушительный вопль.

— А-ааа! Медве-е-дь!

Косолапый от детского крика на мгновение замер, а затем поднялся на задние лапы, и издав громогласный рёв, рванул вперёд, прямо к нашему лагерю.

Люди повскакивали, в ужасе оглядываясь по сторонам и не понимая спросонья, что происходит.

Захарыч выстрелил.

Медведь взревел, коротко и злобно, тут же замедлив бег, и поменял траекторию передвижения.

Раздался треск, зверь ломился прочь через кусты, не разбирая дороги.

Пуганый оказался и это хорошо, другой мог бы и не среагировать на звук выстрела.

Лагерь поднялся весь разом. Дети плакали, бабы вскочили, кто-то спросил что-то испуганно.

— Медведь, — произнёс я громко, поворачиваясь к людям. — Ушёл. Всё хорошо. Захарыч его отпугнул.

— Ранил? — спросил Петька, выбравшись из-под своего куска брезента, если ранил, то плохо, раненый зверь будет мстить, не отстанет, пока не сможет идти.

— Просто напугал косолапого, — произнёс кузнец, переламывая ружьё и извлекая гильзу, — Я стрелял в воздух, нельзя зверя убивать без нужды, не виноват он, что мы здесь, это его лес.

Я посмотрел на Захарыча с уважением. В одном кузнец был прав, без нужды убивать не стоит, но не в нашем случае. Если мы на территории медведя, он будет её охранять. Пускай сейчас зверь убежал, но он вернётся, как только страх пройдёт, а злость затмит разум, поэтому нужно быть в разы осторожней и внимательней.

Наташка сидевшая на коленях у Екатерины, смотрела в темноту широко раскрытыми глазами.

— Лёша, — позвала она негромко, — Это медведь был?

— Медведь.

— Большой?

— Очень.

Она подумала секунду.

— Он нас боится?

— Сейчас точно боится, — ответил я, успокаивая, — не переживай сестрёнка, я тебя и маму в обиду не дам.

Девочка кивнула и прижалась к Екатерине. Женщина молча обняла дочь.

Остаток ночи прошёл тихо, медведь не вернулся.

На рассвете мы двинулись дальше.

День выдался серым и облачным. Воздух потяжелел, запахло сыростью, а к полудню начало накрапывать. Дождь был мелким, но упорным, быстро промочив одежду, дорога раскисла, колёса подвод начали вязнуть.

Около трёх часов пополудни, когда дождь усилился и лес начал шуметь из-за сильного ветра, Васька, шедший замыкающим, окликнул меня.

— Лёшка! Стой, — он подбежал ближе, — Там, по нашему следу кто-то идёт, я слышал.

Я остановил колонну жестом и прислушался.

Лес шумел, дождь стучал по листьям и больше ничего.

— Где слышал? — спросил я тихо.

— Сзади, метров сто, может больше, шуршание.

— Зверь?

Васька подумал.

— Не знаю, может быть, но мне показалось, что человек. Лёшка, вдруг это немцы?

Я повернулся к Захарычу.

— Пойдём посмотрим, — произнёс кузнец и снял ружьё с плеча.

Я переглянулся с Петькой, тот коротко кивнул.

— Марья, — обратился я к Столяровой, — Останавливаетесь здесь, с дороги не уходите. Если не вернёмся через двадцать минут, двигайтесь дальше, Петька знает дорогу.

Зуев выпрямился, не сказав ни слова, парень всё правильно понял.

Мы с Захарычем пошли назад.

Я шёл быстро, стараясь не шуметь, хотя при таком дожде это было почти бессмысленно. Как только Васька сумел хоть что-то расслышать? Может ему просто показалось?

Метров через семьдесят Захарыч остановился и поднял руку.

— Стоп.

Я замер.

Впереди, за кустами орешника, двигалась невысокая фигура. Она шла нам навстречу, согнувшись, и прижимая к груди что-то мелкое и тёмное. Двигался незнакомец медленно, прячась в тени кустарников.

Я вышел из-за дерева.

Фигура остановилась, и я наконец-то сумел рассмотрел лицо нашего преследователя.